До Дели Далеко (третий фрагмент)


До Дели Далеко (третий фрагмент)
* * *
Мне снится сон, который я видел когда-то раньше, очень давно, в детстве. Мне снится, будто я болен, и что у меня сильный жар. Я лежу в комнате на кровати, окна завешены шторами. На шторах пятна солнечного света и тени от ветвей, стоящих под окнами деревьев. По стенам прыгает проказливая обезьянка и сбрасывает на пол шторы. Колечки слетают со штанг. Нагретые солнцем полотнища штор, шурша, соскальзывают на пол. На окнах за шторами висят другие шторы, а за теми еще одни, а за ними еще. В комнате жарко. Я должен все убрать за обезьянкой, повесить шторы назад на штанги, но я не успеваю. А обезьянка без устали скачет с окна на окно. Колечки летят на пол... Это никогда не кончится. Комната уже погребена под ворохом горячих шуршащих штор. Я задыхаюсь. Приходит ужас.
Я просыпаюсь. Стук колес. Синяя тьма. Относительная ночная прохлада. Откидываю одеяло, сажусь. Нахожу бутылку с минералкой на столике. Жадно и долго пью. Снова валюсь на полку. Подушка вся мокрая от пота. Лежу, прикрыв ладонью глаза. Я видел этот сон раньше, давно-давно, когда ходил в школу. Я лежал больной посреди лета. Со мной случилось что-то плохое… Я никак не могу ухватить воспоминание за хвостик. Долго лежу без сна, а когда начинаю понемногу соскальзывать в забытье, вспоминаю все разом.
Школа была адом. Я вспоминаю каждый проклятый день этой прекрасной поры. Я словно заново проживаю их, эти деньки. Я плачу, кусаю подушку. Я ничего не могу с собой поделать. Встаю, утираюсь наволочкой и босой в пижаме, размахивая своим огромным потным пузом, выбегаю из купе. Я запираюсь в сортире. Чтобы не скулить во весь голос кусаю себя за руку через рукав пижамы. Несколько раз я сильно с размаху бьюсь затылком о стенку. Немного помогает. Спустя какое-то время в дверь стучат.
- Что с вами, месье Ким? Вы живы?
Узнаю голос проводника-метиса. Сморкаюсь в туалетную бумагу.
- Мне уже лучше, спасибо. Просто желудочное недомогание.
Проводник уходит. А я остаюсь в одиночестве, в своем аду.

* * *

Я самый толстый в нашем классе. Я самый неуклюжий. У меня нет друзей. А те, другие мальчишки, они шустры и ловки. Они хохочут, орут и визжат. И все время скачут, как козлы. И норовят меня ухватить, ущипнуть, пихнут, опрокинуть и уронить. Вырвать у меня ранец и высыпать из него все барахло на убитую землю школьного двора и расфутболить по окрестностям, или налить мне какой-нибудь дряни за шиворот, или поджечь мой пиджачок… Я держусь в стороне, я стараюсь отойти подальше, спрятаться, укрыться в тени. Но когда моим одноклассникам надоедают их идиотские, шумливые и потные забавы они принимаются за меня. Когда им становится скучно, они непременно меня находят. Я для них вроде жука, которого можно перевернуть на спину, оторвать лапки или посадить в банку с мочой… Для этих гаденышей нет ничего страшнее скуки. От скуки они становятся злыми и жестокими. Они могут измываться надо мной часами. Изо дня в день… Раньше была игра в Царя Пушки. Пушка Зам-Заме стояла неподалеку от школы на кирпичной платформе против старого Аджаиб-Гхара, Дома Чудес, как туземцы называют Лахорский музей. Игра не очень сложная. Все кучей лезут на пушку, пинаясь и кусая, друг дружку. Выигрывает тот, кто остается сидеть верхом на Зам-Заме в гордом одиночестве. Я всегда старался держаться от таких забав, как можно дальше. Потому что играючи там можно не на штуку покалечиться. Потом мои одноклассники немного изменили правила игры, и держаться в стороне у меня уже никак не получалось. Называлась эта игра теперь тоже по-другому. Я думаю, она назвалась так – Сбросим С Зам-Заме Толстого Борова. То есть меня. Играют в эту игру примерно так. Сперва Толстяка Плаксу Кима с хохотом и улюлюканьем затаскивают на пушку, а после с этой пушки сбрасывают. Потом снова затаскивают и снова сбрасывают. И так до тех пор, пока играющим не надоедает. Стоит сказать, что за годы отрочества я достаточно хорошо изучил эту легендарную пушку и кирпичную площадку, на которой она была установлена… Каждый день готовил мне новые мучения. И как скверно было просыпаться по утрам! Обычно я начинал реветь загодя, еще не выходя из дома, за завтраком. А одна дорога до школы чего стоила. С каждым шагом мои поджилки тряслись все сильнее, и солнечный свет притухал… С чего все пошло? Сперва, наверное, были какие-то отдельные злые шутки, пинки, плевки и так далее, но с годами это превратилось в одно сплошное издевательство. Я не мог ничего изменить. Я даже поговорить ни с кем из своих одноклассников уже не мог. Вам же не придет в голову разговаривать с мишенью в стрелковом тире? Я превратился во что-то вроде животного, с бледными болтающимися щеками, с оттопыренной нижней губой и вечно красными зареванными глазами… Среди моих мучителей был один самый изобретательный приставучий и жестокий. Этому было скучно всегда. Чхот-Лал, маленькая чернявая бестия в вышитой золотом шапочке. Сын смотрителя Лахорского музея. В этого мальчишку, не иначе как вселился бес. Он не мог и минуту усидеть на месте, не двигаясь. Это он стал моим кошмаром, моим личным палачом. В ту затяжную индийскую весну Чхот-Лал уже не давал мне прохода. Я не думаю, что он испытывал ко мне неприязнь или ненависть. Скорее всего, моим мучителем двигало любопытство и конечно, неизбывная скука. Несколько раз Чхот-Лал доводил меня до истерики, когда я, не видя мира через завесу слез, несся, визжа как иерихонская труба, по школьному двору, а после падал со всего маха и проезжал еще некоторое значительное расстояние, коля и обдирая о мелкие камешки свой нежный и белый, как у акулы живот. Пару раз со мной происходит что-то более страшное. Я, наверное, теряю сознание от отчаяния и бессильной злобы. На меня падает белый свет и стирает очертания мира. Как-то раз после такого приступа я прихожу в себя, лежа возле школьной ограды, весь в холодном и липком поту. Меня бьет озноб… И вот, однажды, той долгой затянувшейся весной Чхот-Лал выдумал для меня новое редкостное унижение. Я думаю, ему было интересно узнать, до какой черты можно дойти. Я думаю, это было связанно с гормональным взрывом, с началом полового созревания у мальчиков. Все происходит в школьном сортире, после уроков, в неприметный будний день. Чхот-Лал щуплый и маленький, его макушка где-то вровень с моим подбородком, он стоит спиной к свету, льющемуся их мутных окон. Шитая золотом шапочка, сдвинута на затылок. Его лицо в тени, и я со страхом то ли вижу, то ли угадываю хорошо знакомую мне неуловимую полуулыбку на его губах. Неожиданно и сильно Чхот-Лал бьет меня ногой в промежность… Я лежу на полу возле кабинки. Крупный план: черные и белые плитки, как на шахматной доске, грязь, лужицы, окурки… Кто-то из его дружков сидит у меня на шее… Темные потеки по краю унитаза. Несколько рук давят мне на затылок. Упираюсь. В кровь разбиваю губы… Визгливый хохот… и окунают лицом… Потом откуда-то они принесли эту палку… А сейчас, мы отрежем тебе яйца, обещает мне Чхот-Лал. В его руках толстая рыболовная леска… Вкус крови на разбитых губах. Я, кажется, обмочился от страха… С меня сдирают штаны. Материя трещит и рвется. Несколько мальчишек сидят на мне верхом, как на слоне. Стыд. Боль. Ужас. Я кричу. Я кричу. Я кри… Кто-то заботливо пихает мне в рот какую-то дрянь. Меня слепит тьма… Еще одно окунание в унитаз… Только посмей куснуть, я тебя все зубы выбью, обещает мне Чхот-Лал, улыбаясь своей едва заметной улыбкой и ззастёгивая школьные брючки… Был момент, когда я подумал, что они, наверное, меня убьют. А что им было теперь со мной делать?... Меня долго тошнит. Посмотри на себя, говорит мне Чхот-Лал. Он стоит против мутных окон. Шитая золотом шапочка на его голове тускло мерцает. Ким, дружище, ты похож на свинью! Весь в блевотине и дерьмище! Не хочу с тобой дружить… И он уходит. Они все уходят… Вечность спустя я поднимаюсь с кафельного пола. Выхожу из сортира, путаясь в рваных болтающихся на щиколотках штанах. Школьный коридор пуст и безлюден. Крестовую раму в дальнем окне сжигает золотистый солнечный свет. Там, на улице чужое лето. Через пелену отчаяния, стыда и боли я слышу гулкую тишину школьного здания и приглушенные оконными рамами голоса человеческих существ снаружи. И еще я замечаю какой-то повторяющийся и неразборчивый звук. Я прислушиваюсь. Я слышу, как кто-то поскуливает и монотонно повторяет через этот скулеж одно единственное слово. Убью… Убью… Убью… Потом я понимаю, что это я сам, что это мой голос. Ковыляю, поддерживая рукой порванные штаны. Никого, не встретив спускаюсь по лестнице, толкаю дверь на крыльцо, выхожу в свет. Прохожу под прожектором солнца через плац школьного двора. Я отделен от мира невидимой стеной прочнее камня… Выхожу со школьного двора. Спускаюсь к акведуку. Смываю с лица кровь и сопли. Нахожу какую-то веревочку и подвязываю ей порванные штаны. Иду домой.
Вечер. Я валяюсь на не застеленной кровати. Небо в раме окна меняет цвет с розового на темно-синий. Нескончаемое бормотание транзистора на кухне, легкие шаги в коридоре, скрип отворяемой двери.
- Ты уже спишь, мальчик? – спрашивает меня тетя Майя.
Молчу.
- Умничка, - говорит тетя Майя и осторожно прикрывает дверь.
Я знаю, сейчас она допьет опиумную настойку из баночки и заснет в сломанном тростниковом кресле на веранде. Я не знаю, снятся ли тете Майе сны, только до утра ее из пушки не разбудишь.
В фиолетовом небе за окном перемигиваются первые звезды. Я встаю с кровати, открываю одну за другой скрипучие двери и выхожу из дома. Ночь озарена млечным светом звезд. Кусты, стоящие вдоль ограды, словно вырезаны из камня. Дорожная пыль тонкая и мягкая холодит мои босые ступни. Я, наверное, не раз об этом думал, потому что я точно знаю куда идти и что делать. Я знаю, что Чхот-Лал ночует в Лахорском музее, где его отец работает смотрителем. Я знаю, что в торцевой стене здания есть пролом, задвинутой кадкой с дождевой водой. Дождей не было уже месяц, сейчас кадка стоит пустая и я смогу ее отодвинуть. Сворачиваю с проселка, иду по тропке между заборов. Я ни о чем не думаю. Я никого не боюсь. Я будто одеревенел внутри. Вот здание музея, вот бочка. Навалившись, отодвигаю. Вползаю на четвереньках в пролом. Там какой-то чуланчик с метлами, совками, мешками и древними амфорами. Дверной проем очерчен тусклым подвижным отсветом. Иду на огонь. Там маленький зальчик. У стены на матраце спит, укрытый полосатой дерюжкой, Чхот-Лал. На высоком треножнике, в светильнике мигает язычок красноватого пламени. Я вижу барельеф на стене. Если я не путаю, он изображает коронование Будды. Учитель представлен сидящим на лотосе, лепестки которого высечены так глубоко, что, казалось, почти отделялись от плиты. Вокруг него в благоговении расположилась целая иерархия царей, старейшин и древних Будд. Внизу - покрытые лотосами воды с рыбами и водяными птицами. Два Дева с крыльями, как у бабочек, держат венок над его головой. Над ними два других несут зонт, увенчанный головным убором Бодисатвы, усеянным драгоценными камнями.
Подхожу ближе к матрацу. Чхот-Лал безмятежно спит. Я опускаю руку в карман штанов, нахожу тот маленький ножичек с кривым, похожим на серпик, лезвием. Зажав ножичек в руке, я склоняюсь над Воплощением Зла. Я знаю, что сейчас убью Чхот-Лала. И я ничего не чувствую в это мгновение. Я уже сотни раз убивал его, когда брел от школы домой или когда лежал без сна, по ночам. Чхот-Лал давно уже мертвый. А то, что он ходит среди живых - это маленькое недоразумение. И я сейчас это исправлю. Я примериваюсь ножичком к его шее. И тут сильный удар сбивает меня с ног. Каменный пол неподобающим образом кренится вбок. С потолка сыпется пыль. По барельефу бегут трещины, тренога со светильником валится, свет гаснет. Сумрак. Грохот камней. Сумрак озаряется неверным светом. Поднявшись на ноги, я вижу, что барельеф пропал. На его месте я замечаю, подсвеченный огнем далеких пожарищ пролом в стене, через который можно провести взрослого слона. Чхот-Лал даже не шелохнулся, спит, как сурок. Поверх полосатой дерюжки он укрыт тенями, присыпан пылью и похож на забытую декорацию. Обхожу матрац и выбираюсь через пролом на улицу. Панорама ночного города неузнаваема. Одни дома провалились ко всем чертям в тартарары, и оттого другие, которых я раньше видеть не мог, в эту ночь, словно придвинулись ближе. То тут, то там полыхают огни шальных пожаров. Это был Год Большого Землетрясения.

* * *

Слезы высохли. Я пробую подняться с унитаза и едва не падаю. Пока я сидел у меня затекли ноги. Кое-как переставляя одеревеневшие нижние конечности, я выхожу в коридор нашего купейного вагона. Светает. У окна стоит сэр Киплинг краснощекий и симпатичный. В халате, ермолке и с дымящейся трубкой, торчащей из щетки усов.
Подхожу, встаю рядом.
- Мне тоже не спится, - говорит сэр Киплинг. – И потом страшно спать, когда за окном такая красотища! Едем через Гималаи.
Молча гляжу за окно. В предрассветных сумерках мимо нас проплывают величественные горные кряжи. В целом пейзаж достаточно угрюм.
- Смотрите, Ким, - сэр Киплинг хватает меня под локоток. – Сейчас взойдет солнце!
И в то же мгновение из-за плеча дальней вершины выходит солнце. Его свет так ярок, что я прикрываю глаза.
- Смотрите, Ким, пингвины!
Прищурясь, гляжу за окно, в солнечный блеск. Пейзаж переменился, словно по волшебству. Вместо бесприютного сумрачного высокогорья, я вижу белоснежные с голубым отливом склоны, сверкающий полог неба, и совсем рядом, возле железнодорожной насыпи черный лед изогнутого сабелькой озерца. По льду ковыляют смешные создания с короткими ластами вместо крыльев и клювиками веселой расцветки.
- Редкие, таинственные птицы, - замечает сэр Киплинг, посасывая свою трубочку.
- Я и не знал, что в Индии водятся пингвины, - говорю я, в изумлении разглядывая разгуливающих по льду таинственных птиц. – Никогда их раньше не видал.
- В Индии поголовье императорских пингвинов насчитывает всего несколько сотен, - рассказывает сэр Киплинг. - Селятся эти птицы исключительно на уединенных высокогорных пастбищах. Эх, Ким, дружище, знали бы вы, сколько в Индии есть всякого разного. Эта страна напоминает мне лохань, миску для сбора милостыни в руке тибетского ламы, и эта миска до краев наполнена безумием и бредом.
- Я не люблю Индию, - прерываю я Киплинга, но он как будто меня не слышит.
Затянувшись трубкой, прославленный британский писатель величаво стоит у окна, наблюдая скольжение солнечных лучей по заснеженным форпостам гор.
- Я как-то раз, от безделья прочел одну книжку советских фантастов братьев Стругацких. Так вот, в этом их романе, который не роман скорее, а притча, описан странный лес. В этом лесу кипит жизнь, из-под земли бьют прозрачные фонтаны протоплазмы, страшные и горячие мертвяки воруют женщин, муравьи выполняют нехитрую работу по хозяйству, кувшины и прочая посуда сами собой вырастает на полянах и даже землю, кажется, можно есть. Там пахнет сукровицей, бродилом, и чем-то нутряным,там все вокруг шкварчит, парит и булькает. Вот это по мне это и есть Индия… Но, посмотрите, Ким, дорога идет под уклон. Мы сейчас спустимся в ущелье, а там еще не рассвело.
Высокогорное плато неожиданно обрывается. За окном вырастает каменная стена в снежных наносах. Солнечный свет уходит. Время, точно оборачивается вспять. Свет керосиновых ламп становится ярче, сумерки смыкаются над нашими головами, и я уже не верю, что видел рассвет и гордых прямоходящих птиц на черном льду. Слышится истошный гудок паровоза.
- Это еще что такое… - удивляется сэр Киплинг.
Поезд сбрасывает скорость. Звон. Скрип. Скрежет. Лязг. Меня кидает вперед, на сэра Киплинга. Чтобы устоять на ногах, хватаюсь за поручень под окном. Это не помогает. Я с размаху сажусь на пол с оторванным поручнем в руках. Сэр Киплинг тоже падает на пол, но тут же вскакивает на ноги, как резиновый мячик.
- Ким, дружище, вы целы?
- Как будто…
Охнув, поднимаюсь на ноги. В руке оторванный от окна поручень. Оглядываюсь по сторонам и деликатно ставлю его в уголок у двери тамбура.
- Поезд остановился в ущелье, – говорит сэр Киплинг. – Наверное, что-то перегородило пути. Возможно, случился обвал. Вперед, мой друг, навстречу приключениям!
И прославленный литератор устремляется к выходу из вагона. Я ковыляю следом. Тамбур. Дверь вагона распахнута. Снаружи - сумерки и снег. Проводника-метиса нигде не видно. Следом за сэром Киплингом прыгаю с порожка в сугроб. Запахиваюсь в халат и бреду вдоль состава.
- Поспешим, дружище! – кричит мне прославленный литератор.
И вот я вышагиваю по снегу, ругая себя последними словами. Наверное, сэр Киплинг заразил меня своим неуёмным энтузиазмом, потому что сам я нипочем не полез бы в заснеженное ущелье в халате и тапочках. А повернуть назад, тоже, теперь, как-то не с руки. Наконец, добредаю до паровоза. Там возле колес клубится пар, а луч прожектора упирается в какую-то бурую скалу, перегородившую железнодорожную ветку. Сэр Киплинг стоит подле скалы, по-хозяйски похлопывая ее альпенштоком.
- Какой красавец, - говорит сэр Киплинг. – Мастодонт. Самец. Наверное, он укрылся здесь, когда началась буря.
Мельком взглянув мне в лицо, литератор нисходит до объяснений.
- Что это, по-вашему? – спрашивает меня сэр Киплинг, ткнув в скалу альпенштоком.
В контрастном свете паровозного прожектора мне начинает мерещиться какая-то чертовщина. Мне кажется, что камень скалы ходит туда-сюда, то выгибается, то опадает. Еще, я замечаю, что скала вся сплошь поросла толстым слоем бурого мха. А после происходит что-то уже совсем не мыслимое. Этот самый мох, вдруг расступается, расходится в стороны, и на поверхность скалы выдавливается черный и блестящий кругляк. Проходит еще несколько толстых секунд, пока в моей голове не забрезжил свет. Образно выражаясь, разумеется.
- Это…?
- Именно. Он самый, - кивает сэр Киплинг. – Мамонт.
- Но, они же…
- Это Индия, - объясняет сэр Киплинг терпеливо.
Ситуация начинает меня бесить. Отвернувшись от косящего в мою сторону глаза доисторического животного, сплевываю в снег.
- Не люблю Индию.
- Мальчик вряд ли скоро уйдет, - поясняет ситуацию сэр Киплинг. – Мы можем простоять в ущелье до Второго Пришествия…
- Какого черта… - я едва не срываюсь на крик, но беру себя в руки. Образно выражаясь, разумеется. - Послушайте, сэр, но почему вы решили, что этот мамонт - мальчик?
Сэр Киплинг не замечает моего тона. Снявши с бампера паровоза керосиновую лампу, он встает на четвереньки и лезет куда-то под скалу, то есть под мамонта.
- Ким, дружище, вы посмотрите какие у него яйца!
Ладно, бог с ними, с яйцами.
- Выходит, мы здесь застряли?
Сэр Киплинг встает с четверенек, передает мне фонарь и отряхивает снег с коленей.
- На удачу, среди пассажиров поезда оказался ваш покорный слуга, - сэр Киплинг галантно приподнимает свою ермолку. – Расскажу вам одну историю. Несколько лет назад, путешествуя по малоизученным и труднодоступным областям в округе Киннаур, это в Химачал-Прадеше, если вы, вдруг позабыли, я заблудился в горах. Я думал уже, что умру от обморожения или сорвусь в бездонную пропасть, когда меня подобрали бородатые люди в зверинах шкурах. Добрые дикари выходили меня и приняли в свою семью. Их племя веками жило в изоляции от цивилизованного мира среди альпийских лугов и журчащих хрустальных речушек, чьи воды полнились нерестящимся лососем. Эти пещерные люди приручили неповоротливых и могучих мастодонтов, и когда я прошел обряд инициации, мне тоже была открыта сия тайна. В двух словах, на макушке у мамонта есть такой желвачок или, если угодно, родничок. Пальпируя определенным образом этот желвачок можно управлять передвижением мастодонта, задавая курс и скорость.
Сэр Киплинг ловко забрасывает на спину мамонту веревку с трезубой «кошкой».
- Я скоро, только отгоню мальчика в сторонку, - говорит прославленный литератор, и, поплевав на ладони, лезет на мастодонта, помогая себе альпенштоком.
Я стою внизу, возле паровоза с фонарем в руке и смотрю, как сэр Киплинг поднимается все выше и выше, пока не пропадает во мраке. Я хорошенько продрог, и это неурочное приключение мне уже порядком надоело. Поэтому я поворачиваюсь спиной к сэру Киплингу и мастодонту и иду восвояси. Навстречу - госпожа Блаватская и проводник-метис. Госпожа Блаватская скачет по сугробам, как коза. В руке у нее початая бутылка шампанского. Проводник едва обозначен форменной курточкой и фуражкой. Про него больше нечего сказать.
- Ах, Кимушка, дружочек! – щебечет Блаватская. – Я проснулась, а мы стоим в ущелье! Я перепугалась, как девчонка! Выбегаю из купе, в чем мать родила, а там наш проводник. Я спрашиваю его, что случилось? А этот милейший человек, говорит мне, что сам не знает. И еще он говорит, что вы с сэром Киплингом, наверное, погибли! Скотина! Меня душат рыдания! И я через весь поезд иду в вагон-ресторан. Там, натурально, закрыто. Ну, я, давай стучать, все пятки отбила… Ким, душка, пойдем, постоим на обрыве! Там такие пингвинчики!
И госпожа Блаватская увлекает меня к обрыву. Лучи солнца, наконец, проникают в ущелье. Я вижу рассвет второй раз за это утро. Мы стоим, любуясь величественной панорамой Гималайских гор, и тянем шампанское из горлышка. Когда шампанское выпито госпожа Блаватская лихо пуляет бутылку в ближайшую бездну. Я гляжу на ее ушко и прядку волос, сгоревших в розовом рассветном луче. Мгновение невыносимо прекрасно и неповторимо. У меня щемит сердце. Мне хочется поделиться с госпожой Блаватской чем-то сокровенным.
- Я хочу вам открыться, - шепчу я этому розовому ушку.
- Да-да, - заметно оживляется Блаватская.
- Тут такое дело. В общем, я - шпион.
- Экая невидаль. Их тут пруд пруди.
- Стоянка три минуты! – кричит нам проводник, топчась возле вагона.
- Я не люблю Индию. Я хочу уехать, хочу выбраться из этой бесконечной кошмарной страны. Хочу сойти с поезда в Дели, сесть в аэропорту на белоснежный лайнер и – фують! – я уже в Италии. А там… Мой связной, добрейший доктор Хакенбуш передал мне записку. Там адрес нашего человека, город Пейзаро, кажется…
- Очень интересно, - Блаватская зевает, прикрывая губы ладошкой. - Только далеко до Дели. Хуй доедешь... Вот, что Ким, дружочек, все утро хотела вам сказать, да все как-то не до того. Вечером полковник с Редькой опять уйдут играть в биллиард, так вы поднимайтесь ко мне на полку. Пошепчемся. У меня там миленькая долинка.

* * *

продолжение следует...



Рубрика произведения: Проза -> Повесть
Ключевые слова: индия, киплинг, блаватская, шпионы,
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 7
Опубликовано: 02.12.2016 в 11:20






1