Не живут


Посвящается
Посвящается всем.
В особенности, посвящается тем, кто после прочтения захочет корить меня, винить в извращенном взгляде на семью, уличать в неблагодарности родителям, разыскивать информацию о моих родных и биографии в целом.
Пожалуйста, не пишите им. Не пишите никому из тех, кто со мной связан. Они отдельные люди.
Если Вы хотите что-то мне сказать, скажите мне. Это логично.










Эпиграф
Ребенок – это персональная фабрика тщеславия каждого взрослого дурака.














Вступление
Привет. Я Олеся. Из статистических данных, пожалуй, обо мне стоит знать следующее: мне 36 лет, у меня два высших образования – педагогическое и медицинское, один муж, двое детей. Я живу и работаю логопедом в пригороде Красноярска. Думаю, достаточно.
Тему мне предстоит раскрывать сложную, поэтому, благодаря своим анкетным данным, я могу рассчитывать на то, что меня воспримут серьезно. Ведь мои анкетные данные средненькие, я так близка и понятна должна быть людям. И я, как говорится, «не девочка»: мой возраст позволяет мне рассуждать на «взрослые» темы и гарантирует, что я не буду заплевана фразами «да ты жизни не нюхала», «да чо ты понимаешь?», «ты хоть рожала?»
Я начала писать эту книгу в день 17-летия со дня смерти моего отца. Он умер в 1998 году от рака желудка с метастазами в печень, когда ему был 51 год. Рак ему диагностировали в 1997, когда привезли на скорой с уже неоперабельной стадией. Как врач, я могу сказать, что развитие болезни сопровождают боли, кровотечения. Пациент просто не может не быть в курсе, что с его телом что-то не так. Иначе это несколько лет самоотверженного терпения и самообмана. Однако, это был именно случай моего родителя: к доктору он ни разу не обратился.
Знаете, его болезнь стала новостью для меня. И, признаюсь, неприятной новостью. Прошли годы, прежде чем я нашла в себе силы признать это. Мне, 18-летней студентке, какой-то мужик (видимо, санитар) позвонил на работу и как-то помято сказал:
- Приезжай срочно прощаться с отцом. У него онкология.
И повесил трубку. Он не объяснил мне ничего, просто сказал, что сказал. К слову, он почему-то был напуган, а, может, ему просто не нравится сообщать такие новости или не привыкнет никак. Не важно.
Так я узнала, что отец, оказывается, чем-то болен. Я зверски разозлилась, что у меня не было этой информации раньше. Еще я очень испугалась.
Я догадалась, что он в больнице. Я догадалась, в какой он больнице – в моем родном городе, расположенном за 100 км от Красноярска, только одна больница. Я почувствовала, что наша с ним встреча, когда я приезжала к родителям пару месяцев назад, могла быть последней, и больше мы можем не увидеться. Я заторопилась ощутить любовь.
Но, вот незадача, ощущала совершенно не это. Стоя в коридоре бизнес-центра, где я подрабатывала секретарем, я думала о том, что мне как-то нужно отпроситься с работы (в отчетный период, к тому же не на один день!). Я надкусила опасение, что потеряю в зарплате и последствия этого. Я скривилась от неудовольствия, что буду переживать неприятные раздирающие эмоции. Я взбесилась, поняв, что придется временно расстаться с любимым человеком.
Это было слишком честно и обильно для меня в тот момент. И я безутешно рыдала от стыда, что, наверное, я плохая дочь. Мне казалось невыносимым быть неподготовленной к такому важному моменту. Навалились осознание и страх, что я еду на встречу с совершенно чужим человеком, который почему-то мой отец.
К слову, приехав в больницу и прорыдавшись там еще много-много раз, я оглянулась по сторонам и увидела много знакомых лиц. Нет, я не увидела друзей детства и родственников, я увидела много лиц, которые мне кого-то напоминали, но я никак не могла понять – кого. Поняла я только тогда, когда зашла в больничный туалет умыться. Из зеркала на меня смотрели они: испуганные, злые, недоумевающие, что происходит и когда закончится.
Нас там таких, как я, было много.
***
Вот говорят, что родители всегда святы. Куда при этом улетучивается информация, что родители – это просто люди, не понятно. Люди, принявшие на себя ответственность рожать и воспитывать других людей, не должны быть святыми, они должны быть хорошими специалистами в своем деле.
Как родитель двух подростков, утверждаю, что я точно такой же человек, как и те, другие, что их окружают. Критерием-мерилом общения со мной дети избирают личный интерес и доверие. Кормить, одевать и обучать детей – это моя ответственность и обязанность, к общению и доверию это не имеет никакого отношения. Ребенок не обязан Вас любить и благодарить за то, что Вы проявляете к нему базовые инстинкты. Тем более, он не виноват в том, если сожительство с ним Вас утомляет. Извините, Вы сами этого хотели. Как только он почувствует фальшь, он ответит Вам тем же. Не удивляйтесь. Вы будете как бы о нем заботиться, а он Вас как бы любить и как бы уважать.
Да, это правда. Чаще всего назвать родителей близкими людьми язык не поворачивается. Не нужно стыдливо отводить глаза.
***
1998 год был давно. Я около пятнадцати лет потратила, пытаясь понять, почему так случилось. Гуляла, записывая в блокнот, как родители общаются с детьми. Стояла на улице и записывала. Ехала в метро и записывала. Приходила в гости и записывала. За собой тоже записывала. Везде.
И у меня все получилось. Я поняла. И написала об этом книгу. В ней несколько рассказов, повестей, очерков – портреты реальных ситуаций и судеб. Они все о том, как именно не нужно делать – не нужно врать своему ребенку.
Не делайте ТАК. Станьте для вашего ребенка важнее годового отчета. Вы можете.
















День рождения
Двадцать седьмого августа Вере должно было исполниться семь лет. Сейчас ей все еще было шесть. Это было совершенно очевидно, потому что в календаре, висевшем на кухонной двери, папа сегодня отметил двадцать пятое августа. Календарю можно было верить.
Сегодня эта дата означала, что до дня рождения оставалось всего два дня.
- Два дня, - сказала Вера вслух. И очень расстроилась.
***
Утром каждого дня, который Вера могла вспомнить, происходил священный ритуал: папа брал ее на руки, подходил к календарю и передвигал красный ползунок на следующее число. От этого делалось торжественно и немного страшно - папа разрешал новому дню начаться. Кроме него это занятие никому не поручалось, хотя честнее будет сказать -никем не замечалось. Нужная дата, обведенная красным квадратиком, воспринималась всеми как должное.
Календарь всегда выбирала мама. Покупала она его еще осенью, задолго до Нового года. Каждый раз она приносила его с улыбкой победителя и гордо выкладывала на кухонный стол.
- Вот! – говорила она, торопливо срывая прозрачную пленку. - Нашла! Не все красивенькие еще порасхватали.
После чего делала пару бутербродов и садилась любоваться картинками. Вера отчетливо запомнила календари с «щеночками» и «поросятками» (мама говорила, что у каждого года есть свой животный покровитель). Сейчас шел год крысы, но кухонную дверь украшали «котятки».
- Мыши и крысы – это так мерзко, – скривилась она прошлой осенью. - А котятки такие хорошенькие, пусть они будут.
- Пусть, - согласились все.
Отец молча кивнул. Вера тоже согласилась. Ей нравились звери, но куда больше ее увлекало путешествие ползунка по просторам чисел – ежедневное и бесспорное.
Через несколько дней после этого папа не пришел ночевать. Утро наступило, но день не мог начаться – никто не пододвинул ползунок на календаре вперед, никто не взял ее на руки. Мама, бабушки и тетя Ироида сидели, уткнувшись в свои утренне-вчерашние чашки с невероятно неотдохнувшими лицами и молчали.
В этот день Веру никто не отвел в садик, мама не пошла на работу. Почти все говорило о том, что сегодня суббота (хотя должен был быть четверг, но он не мог быть, потому что среда еще не закончилась): из кухни сладко пахло выпечкой, все, кроме папы, были дома. Все говорило, кроме настроения. Чем бы мама ни пыталась заняться, бабушки и тетя ходили за ней по пятам, качали головой, брали ее за руку и шепотом спрашивали:
- Ну и что ты будешь теперь делать?
К обеду мама закрылась в спальне и не выходила оттуда. Вере запретили ее тревожить.
А на следующее утро папа снова был, будто никуда и не пропадал. Когда Вера опасливо вошла в кухню, она увидела отца, конструирующего свой фирменный бутерброд из печенья, сливочного масла и джема. На его шее в нескольких местах был налеплен пластырь. Отец улыбнулся, вытер руки и подвел ее к календарю.
- Веруньчик, - сказал он весьма серьезно, - Сегодня уже пятница. Вчерашний день куда-то потерялся, - он поднял ее, посадил на плечо и сдвинул ползунок сразу на два деления.
Вера посмотрела на отца сверху вниз и дотронулась до пластырей.
- Папулечка, а что это?
- Боролся за истину и счастье, - ответил он, не поднимая головы, - Получил ранения.
Папа был веселый и вкусно пах. Она ему поверила.
***
Празднование своего дня рождения Вера разделяла на три логических части: «подготовка», «сам день» и «следующий день». Последний был самым приятным - он был обычным и удобным, как майка и шорты в сравнении с колючим розовым платьем, в котором ей велели ходить весь предыдущий день. И, конечно, в «следующем дне» можно было рассматривать подарки, на которые вчера не нашлось ни времени, ни сил. К тому же бабушки постоянно напоминали, что разворачивать подарки при гостях «зазнайство» и «дурной тон». Было в этом одно неудобство: Вера зачастую просто не понимала, от кого какой подарок. Спросить у взрослых было стеснительно и страшно, и Вера пыталась догадаться. К счастью, никто и никогда не интересовался, понравился ли ей подарок, поэтому угадывание постепенно стало для нее безопасной игрой, за которую нет ответственности.
Два года назад, перед пятым днем рождения Веры, родители объяснили ей, что она уже достаточно взрослая, чтобы приглашать на праздник гостей сама. То есть, всех, кто обычно приходил на ее день рождения – теть, дядь и их больших детей отныне Вера будет приглашать сама. Это и было самым плохим, потому что непонятным: насколько она понимала, это ее собственный день, как кукла или ложка с выгравированным лукошком ягод, и делиться этим днем можно только с теми, с кем не жалко. А эти люди, о которых в другие дни года при ней не вспоминали, доверия не вызывали. Больших же детей мама и папа называли «подростки» и часто спорили между собой, нужно ли их звать. Веру это очень смущало: зачем приглашать в гости тех, из-за кого ссоришься и ругаешься? Снова не понятно…
А имена? Голова шла кругом, когда она пыталась запомнить за пару дней всех, кто должен прийти. Чтобы помочь Вере пригласить всех тех, кого она не могла запомнить, родители составляли список и пригласительное письмо, которое Вера выучивала наизусть, рассказывая его в течении нескольких дней маме (для контроля качества): «Любимая и дорогая тетя/дядя/деда/баба … (тут взрослые обещали подсказывать, потому что Вера еще не умела прочитать с листа имя гостя) приглашаю Вас на свой день рождения 27 августа в 14:00. Мне исполнится пять (шесть, семь и т.д.) лет. И я хочу, чтобы Вы пришли, будет много вкусного и интересного».
Накануне дня рождения вся семья торжественно садилась вокруг телефона. Вере давали трубку, папа набирал номера, мама вычеркивала имена тех, кому звонок уже совершен, бабушка просто радовалась и умилялась. Приглашать было сложно: список был длинным, не всегда удавалось правильно выговорить имя гостя или предложения путались местами. Вера искренне расстраивалась и рыдала, и тогда у нее выхватывали трубку и весело сообщали голосу на том конце:
- Да, конечно, волнуется. Ну ты понял? Завтра в два дня приходи, коньяк возьми или что ты там будешь.
Когда в «ее день» дом наполнялся людьми, было очень сосредоточенно. Важно было выполнять ритуал встречи гостя: каждый дядя или тетя, входя, гладил ее по голове, брал на руки и восклицал:
- Какая уже огромная и тяжелая! Слазь скорее, у меня для тебя что-то есть.
После Веру в помятом платье ставили на пол и отдавали странной формы помятый кулек с ленточкой (чаще всего с золотой). Иногда вместо кулька был красивый пакет, и Вера думала, что обязательно рассмотрит его, когда все уйдут или завтра, когда наступит «день после». Согласно ритуалу, те же манипуляции производили с котом Музькой (погладить по голове и взять на руки), которому не нужно было улыбаться и ждать пакета, и он порой просто удирал в кладовку. Вера ему завидовала.
Приняв всех гостей, важно было сесть за стол (хотя Вера предпочла бы поиграть в «отгадай имя гостя», где все по кругу повторяют имена друг друга, чтобы запомнить). От смущения у нее болел живот, огромные порции пирога и салата, оставались нетронутыми. Гости поднимали бокалы с пахучими напитками, над чем-то смеялись и неодобрительно качали головами, замечая ее смущение и плохой аппетит.
К середине праздника про нее забывали или отправляли пообщаться с другими детьми. Детям было от 14 до 16 лет. Они тоже были смущены, голодны и злы. Разрешение уйти в другую комнату, забрав с собой немного угощений, встречалось с радостью. Вера предлагала им свои сказки и игрушки, а они ей – помогали развязать бант в спутавшихся волосах. Сидеть на полу, есть бутерброды и слушать мифы народов мира, которые вслух читал брат Алексей, было приятно. Веселиться по-настоящему, то есть строить форт из зонтов, одеял и подушек, они отказывались, объясняя, что уже почти взрослые. Веру кивала, она понимала.
Когда праздник заканчивался, гости уходили. Каждый снова гладил Веру по голове, но уже не поднимал на руки, что очень радовало, потому что от каждого из них разило смесью пота и тех самых пахучих напитков. Гости приборматывали:
- И ты тоже приходи в гости.
Она не знала, где живут эти люди и просто молчала. Тогда они пожимали плечами и один за другим таяли. «Сам день» шел к концу, оставалось еще немного потерпеть: помочь маме отнести тарелки на кухню и уйти в свою комнату.
Вера носила в себе тайное желание: незаметно уйти из дома на два дня, а именно на «день приглашений» и «сам день». Два года она внимательно наблюдала за тем, как как взрослые готовятся и отмечают этот праздник. Результаты ее обрадовали: ее присутствие замечали только в первой части «самого дня» (когда ей отдавали кулечки). В том, что родители смогут пригласить гостей по телефону (ведь делали же они это до того, как научили ее держать трубку!), принять за нее подарки и весело провести время, Вера не сомневалась. Огорчало лишь то, что, вероятно, коту Музьке достанется в два раза больше радости приходящих гостей, но кроме кладовки, у него еще были когти и он мог шипеть.
***
Но до дня рождения оставалось всего два дня.
- Как же так?.. Не успею ничего придумать, чтобы незаметно, - грустно подытожила Вера.










Загадка
- Мааам… - шепотом протянула Даша, следя глазами за суетящейся фигуркой. - А сейчас ты готова узнать, что нам учительница рассказывала? Ты сказала, что, наверное, через полчаса будешь знать. И через минуту будет полчаса.
***
Мама сидела за столом и перебирала содержимое ящика с шитьем. Она по очереди брала в руки ножницы, распарыватель швов, коробочку с булавками, сменные шпульки и «лапки» для швейной машины, кусочек ткани, изборожденный самыми разными строчками (на нем пробовались все новые нитки). Выбрав предмет, она подносила его близко-близко к глазам и смотрела.
Даша не понимала, почему мама хмурится и теребит вздрагивающими пальцами свои находки, и лишь наблюдала за ней. Примерно так же, как мама наблюдала за наперстком.
Укладывая предмет на дно ящика, мама раздвигала для него место, словно хотела, чтобы у каждой вещи была своя «кислородная маска». На дне кислорода было мало - только для одной вещи, остальные толкали друг друга и сбивались в неаккуратные кучи по углам ящика. Тогда она выбирала другой предмет, тот, которому было теснее всего, и извлекала из ящика. Пока расстояние между очередной шпулькой и ее глазами сокращалось, она не хмурилась, напротив, что-то вроде радостного блеска начинало в них светиться, когда навстречу ей плыла эта штука. Так ощущается скомканная радость, когда видишь давнего друга на улице, с которым виделись черт знает когда. И весело, и сердечно, и сказать нечего.
***
Вопрос дочери был очень неожиданным. Он разрывал поток ее бессвязных мыслей и взывал к разуму.
- Что? - раздраженно подняла голову мама и уставилась на дочь. - А, про школу, да - вспомнила. Дашкин, еще не могу, - выдохнула она и указала жестом на ящик. – Я тут занята. Хотя, погоди, - всмотрелась она в часы, висевшие прямо над головой Даши. - Если не много, то давай рассказывай. И тебе уже скоро спать пора.
Дарья села по-турецки и, заметно приободрившись, выпалила:
- Загадки!
- Что «загадки»? – сердито спросила мама. На несколько секунд она сжала в кулаке катушку сочно-оранжевых ниток и тут же бросила их на дно ящика, словно не в силах была держать их в руке.
- Загадки проходили, - пояснила Даша. - Учительница рассказывала, что в загадках сохранена мудрость предыдущих поколений. Загадка – это такой вопрос, на который уже есть ответ и нужно догадаться, рассуждая. Но если ты не можешь догадаться, тебе скажут ответ и объяснят, почему так. Лидия Ивановна сказала, что это развивает интеллект! Сразу и логическое и творч…
- Хорошо, - перебила мама, - интересная тема.
- Мама, - торопливо и взволнованно заговорила Даша. – Ну, послушай же! Я помню, что, когда была совсем маленькая, была такая книжка, которую мы вместе читали. Там разукрашивать надо было и разные задания. И загадки тоже были. Я помню точно! Про елку – «зимой и летом одним цветом», про радугу – «в небе коромысло цветастое повисло», про мак мне нравилась очень – «голова на ножке, в голове горошки», ее никто во дворе не отгадал. И мы ходили еще в ботанический сад на него смотреть.
Мама подперла одной рукой лицо и устало смотрела на дочь. Как-то сочувственно смотрела.
- Мама! А почему ты мне больше не стала загадывать загадки? Разукрашивать я сама могу, но загадку загадывает взрослый. Лидия Ивановна рассказала, что так происходит обучение в игровой форме.
Та вздохнула, отвернула голову к окну и замерла так на неопределенное время.
- Мам!
Она снова повернулась и ее взгляд пропутешествовал к Даше через всю комнату. Через стол, на котором стоял ящик, через зеленый ковролин, через люстру с сотней острых хрустальных висюлек, через платяной шкаф, в котором покоился беспорядок десятков недошитых вещей (где-то там хранилось распоротое свадебное платье, из которого она хотела сшить Дашке костюм снежинки, да забросила эту идею), отрезов материи, молний, крючков, кнопок, спутанных ниток, тупых ножниц.
Даша сидела на обитом темно-коричневым плюшем кресле где-то очень далеко от нее. Мама очень внимательно смотрела на дочь, внимательнее, чем на все, что доставала из коробки. Ей хотелось взять ее руками и приблизить к глазам, как она поступала со всем, что находила в своем ящике.
Даша смотрела и ждала ответа. Мама тоже смотрела, молчала и ощущала, как внутри растут беспомощная обида, несправедливость, злость.
- Дочка, загадки ведь для маленьких, а ты у меня уже большая. Но если вы проходите в первом классе загадки, значит по программе так нужно. Ты ведь хочешь, чтобы я тебе придумала загадку, да? Поэтому рассказываешь?
- Хочу! – восхищенно захлопала Даша. - Я всем в классе расскажу, что моя мама сама придумала, а не прочитала где-то.
- М... - отозвалась мама. - Даша, а давай сложную загадку я придумаю? Загадка – это ведь вопрос? Вопрос. Вот отгадай загадку:
- Что будет, если меня не будет?
Даша поглубже забралась в кресло и почти разочарованно помотала головой:
- Нет, мам. Это получается загадка, но не для меня, и она не сложная. Я ее уже сама придумывала много раз и ответ знаю. Сказать? Или ты сама знаешь?
- Давай твой вариант.
- Ты, когда дома иногда есть, тебя будто нет. Это как будто ты с работы и не пришла. Ты ничего не делаешь так, чтобы понятно – зачем. И еще мы не разговариваем. Вот я могу позвонить подруге Ксении. Она берет трубку и всегда говорит «приветствую, Дарья», а потом рассказывает что-нибудь. Она есть. Поэтому отгадка – «если тебя не будет, то будет, как сейчас».
Мама сунула руку в ящик и на ощупь вытащила из него кусочек ткани. Бережно проведя пальцем по одной из красивых строчек, она внезапно улыбнулась:
- Действительно, не очень сложная.
Она встала из-за стола, прошлась по зелени и села на подлокотник кресла. Наклонившись над ухом дочери, она тихо шепнула:
- Надо другую придумать.
- Да, - серьезно ответила Даша, - чтобы в школе все поднатужились и чему-то научились, когда отгадают. Но эту загадку я тоже запишу и прочитаю, может быть она кому-то сложная будет.















Нужно серьезно поговорить
Глава 1
Перед тем, как сесть за стол, родители всегда подбрасывали монетку. Если выпадал орел, включали спортивный канал или новости и считалось, что победил папа, а если решка – кулинарный или «модный» канал, соответственно, побеждала мама. В тишине не садились.
За столом, занимавшим почти всю кухню, Вова сидел спиной к телевизору, так, что край табуретки почти касался этажерки, на которой тот стоял. В особо увлекательные моменты передач, он часто слышал:
- Сынок, наклонись на минутку чуть влево, а теперь вправо, еще чуть-чуть! Вовкин, ты прямо огромный стал, совсем жених. Вот ведь еще в прошлом году из-за твоей головы все было видно, здорово отмахал… А ведь всего восемь.
- Давайте пересяду? – с энтузиазмом предлагал Вова, - стол ведь большой. Может, я спиной к окну сяду? Можно придумать по-всякому.
- Ну вот еще, - возмущалась мама. - Остатки света загородятся. К тому же, у каждого в семье есть свое место. Ты разве забыл, как сам выбрал это место, когда только стол купили?
- Я и не помнил, - скисал Вовка. – Ты говорила, что мне тогда было года два. Это сразу после переезда в эту квартиру было. И этажерка с телевизором тогда там не стояла… Вообще телевизора не было. В общем, я уже передумал. Хочу другое место.
- Не положено! – вскидывал отец брови. – Выбранной в молодости линии нужно держаться.
- Угу… - отвечал Вовка, в очередной раз наклоняясь, потому что «красивый гооол» или «такая шляяяпка».
Каждый раз, когда нужно было выйти из-за стола, он задерживал дыхание и начинал вместе с табуреткой тихонько пятиться назад, пока этажеркин железный завиток не упирался в спину. Это значило, что можно выдохнуть и бочком слезть. Родители, казалось, тоже задерживали дыхание и молча следили за его стараниями. И вот обязательно кто-то да говорил:
- Вовка! Технику не расшиби!
И обязательно с этой странной устало-раздраженной интонацией: будто разбить телевизор было Вовкиной заветной мечтой и ему постоянно нужно напоминать о том, что этого делать не следует. Обидно.
***
Сегодня было воскресенье. Обед проходил на удивление тихо: ни телевизора, ни разговоров, ни тем более разговоров под говорение телевизора. Окружающая действительность без «ящика», как называл его отец, казалась оглушающей: хрустел салат, вилки стукались о тарелки, крышечки бутылок с горчицей и кетчупом пугающе громко захлопывались – абсолютно все звуки были дискомфортны и ненатуральны. Вове было неспокойно. Поерзав некоторое время, он шепотом спросил:
- Мам, пап, у вас уши болят сегодня? Или что-то еще болит?
Родители уныло ворошили еду и обменивались испытывающими взглядами.
- Просто так хочется, - процедил сквозь зубы отец.
- Что-то случилось? – потупился Вовка.
- Не знаю еще, - постучала по столу рукояткой вилки мама. – Не знаю. – Ее губы почему-то расплылись в широкой улыбке. Она перевернула вилку и снова постучала по столу, на этот раз - зубчиками. По скатерти расползлось жирное красное пятно от мясного соуса.
Вовке ничего больше не приходило в голову и он, покончив со своей порцией и буркнув «спасибо», сосредоточился, закрыл глаза и начал выполнять свой табуреточный маневр.
Бессвязно посмотрев на сына, мама перевела глаза на отца и совершенно будничным тоном изрекла:
- Нам нужно серьезно поговорить.
Завиток легко коснулся позвоночника, этажерка чуть завибрировала, Вова остановился. Он открыл глаза, насупился и ответил:
- Давайте. А о чем?
Родители, не моргая, уставились на него. Вова молчал в ожидании.
- Так… о чем серьезно поговорить? – не выдержал он. – Я могу серьезно. Особенно когда стихи рассказываю у доски, я серьезно очень.
Кухонные часы отсчитали еще две минуты. Мама смотрела на Вовку. Внезапно она заплакала и взвизгнула:
- Да ну не с тобой же! Ты… что ты понимаешь еще? Стихи он серьезно рассказывает. Нашел чем хвастаться! Я вот суп варю серьезно с серьезными картошками, морковками и…
Она еще что-то говорила, но уже беззвучно. И все плакала.
Вовка испугался. Ему было жаль маму, но еще было обидно за стихи, ведь он не хвастался и, действительно, - серьезно. И не только стихи. Он поболтал ногами, втянул голову в плечи и беспомощно посмотрел на отца.
- Сын, выйди. Совсем. – Он резко отодвинул свою тарелку и по скатерти поплыло новое пятно, куда больше первого. - Иди на улицу, поиграй с друзьями. Уроки на завтра можешь не делать, – сказал отец голосом настолько пустым, что Вовка переспросил:
- Надо погулять?
Отец молча кивнул.
Вова сполз с табуретки и вышел в прихожую. Натянув кроссовки и куртку, он открыл входную дверь и крикнул в сторону кухни:
- Ладно. Я ушел, - и сделал шаг в подъезд. Постояв так несколько секунд, вернулся, взял из трюмо запасные ключи, сунул в карман. – У Мишки Колтунова переночую. Утром приду за портфелем.
Ему никто не ответил. Вовка вздохнул и закрыл за собой дверь.
В подъезде на каждом этаже приятно пахло чем-то своим: на четвертом - свежими булочками, на третьем – холодцом, на втором – жареной картошкой. Только на их пятом в воздухе висела какая-то пустота. Спустившись на первый этаж, где, к слову, пахло миндалем и какими-то еще орехами, он неожиданно остановился и вслух выпалил:
- Не делать уроки! Это вы Зое Григорьевне скажите. Она завтра спросит вообще-то… Ладно, просто прочитаю главы, - решил он. – Вдруг до меня очередь не дойдет - фамилия на «Ц» начинается, значит, спрашивать будут в самом конце.
Почувствовав легкость, он толкнул дверь и вышел во двор.















Глава 2
Двор был зажат между Вовкиной пятиэтажкой и нависающим над ней девятиэтажным исполином на двадцать три подъезда. Высотка разместилась на невысоком холме и, извиваясь, старалась обогнуть своего небольшого соседа. Каков был архитектурный замысел этой композиции, жильцы обоих домов сказать не могли. Особенно сложно понимание давалось тем, кто жил в пятиэтажке: в помещения, выходивших на высотку, почти всегда было темно. Выглядывая из окна, можно было увидеть, как убегают к небу этажи соседнего дома, и только где-то совсем наверху кусочек этого самого неба.
Малышня всего двора жутко боялась, что однажды большой дом упадет на маленький и раздавит всех, кому в тот момент не посчастливится быть дома. Одно дело, если ночью упадет, когда все спят, и совсем другое, если за ужином. Вот только положишь себе кусок горячего пирога, а съесть уже не успеешь… Или такой вариант: сидишь, играешь, а родители еще с работы не пришли. И тут этот дом падает. И нет тебя. Родители расстроятся жутко, да и жить им будет негде, чтобы других детей завести. Одним словом, страшно все с этим домом и подозрительно.
Ребята постарше из года в год пытались измерить высоту великана и расстояние до соседней «малютки». В ход шло абсолютно все: от простого измерения шагами до связанных веревок и простыней, которые сбрасывали с крыши и затем растягивали по земле от дома до дома. Единого решения достичь не удавалось. Всегда находился кто-то, кто скептически смотрел на огромную тень и деловито начинал собирать рабочую группу:
- Дом-то огромный. Если все-таки упадет, пятиэтажку-то зацепит однозначно… Надо мерить. Давайте, какие будут идеи. Начинать нужно уже сегодня.
Взрослые смеялись:
- Вот «архимеды» и «ньютоны»! Да на что вам сдалось все это? Не должно упасть, не дураки ж строили. Ну, а если и случится что, то не вам разбираться. Меньше знаешь – крепче спишь. Чудные вы… в «войнушку» б что ли поиграли или в «прятки». Прямо горе от ума какое-то…
Глава 3
На улице было хорошо. Пролетали первые покалывающие кожу снежинки, воздух был чистый и свежий, словно в нем ничего не задерживалось, и он оставался просто тем, чем все дышат.
На качели, отталкиваясь одной ногой, сидела погруженная в свои мысли Марина Чебудаева, девочка из 4 «А» из Вовкиной школы.
Маринина фотография висела на доске почета начальной школы. После уроков Вова часто задерживался и смотрел на лица этих ребят, пытаясь понять, почему некоторые из них улыбаются, что их фотографируют, а некоторые – будто лимон куснули. Фотографируют ведь с одной целью – чтобы все видели, кто отличником стал. А если ты отличник, то это здорово, что тут недовольным быть? Марина как раз была одной из тех загадочных, кто глядел на фотографа испуганно и зло.
Вовке нравилось учиться, но в отличники он все не попадал. Вот и ходил смотреть: вдруг у них что-то общее есть, чего ему, Вовке не хватает? Однако, сколько ни смотрел, не находил. У кого уши большие, у кого нос картошкой. Кто-то мальчик, кто-то девочка.
Рядом с качелями, возле клумбы, Вовка увидел незнакомого мальчика, по виду – дошкольник еще. Тот, присев на корточки, с интересом рассматривал какой-то кустик и аккуратно трогал его стебли.
Больше во дворе никого не было.
- Странно, - подумал Вовка. – Воскресенье ведь.
Глава 4
Клумба эта была достопримечательностью. На нее приходили посмотреть со всей округи и даже один раз приезжали с телевидения. За ней ухаживала Вовина соседка с красивым именем и скверным характером - Кселония Афанасьевна. Помогала ей приятельница из соседнего «великана», имя которой никто не знал, поэтому называли «она», «Вы» или «приятельница Кселонии Афанасьевны».
Начиная с февраля, у них разворачивались подготовительные работы: проращивание семян и луковиц растений. Ближе к концу апреля Кселония Афанасьевна звала избранных (в их число Вовка, как сосед, попадал автоматически) посмотреть на «сад». Вся ее однокомнатная квартира, включая кухню и ванну, была заставлена маленькими и большими горшочками с молодыми растениями и лишь кровать миновала эта участь. В квартире было тяжело дышать – работали три увлажнителя воздуха и обогреватель. Рассмотреть что-то в этой тропической дымке Вовка просто не мог. Он кашлял, благодарил за приглашение и убегал в промокшей насквозь за считанные минуты футболке. Кселония Афанасьевна кричала вдогонку:
- Хилый какой! А…ладно. Вовка, зато как красиво-то летом будет, когда это все зацветет, а? Кто еще столько сортов вырастит? То-то же!
Цветы действительно были великолепны. С мая по октябрь распускались все новые и новые, вспыхивали краски, в воздухе постоянно присутствовал легкий аромат. Сорвать что-то с клумбы считалось верхом дурного тона. Кроме того, Кселония Афанасьевна моментально вычисляла обидчика и вне зависимости от возраста громко клеймила позором на весь двор.
По иронии судьбы, окна обеих женщин выходили на противоположные от клумбы стороны домов. Любоваться своим творением они могли, только выйдя на улицу. Однако, Вовка ни разу не видел, чтобы Кселония Афанасьевна или ее приятельница сидели на лавочке и просто смотрели на цветы. Они всегда то сажали, то сорняки выдергивали, то подстригали. Умаявшись, молча собирали инструменты и уходили, даже не оглянувшись на такую красоту.
Многие качали головой, провожая их взглядом:
- Лучше бы детей нарожали по молодости.
Вовка был и согласен, и не согласен. Дети – это хорошо, но тогда клумбы бы точно не было, потому что с детьми нужно много разговаривать. И еще на работу нужно ходить. Какая уж тут клумба… А так - во дворе красота необыкновенная. Посмотришь на нее и улыбаешься. Очень жаль, если девятиэтажка все-таки упадет - все раздавится.
Глава 5
Внезапно этот незнакомый мальчик сорвал с пожухлого стебля полупрозрачный сухой лист, выпрямился и со счастливой улыбкой принялся разглядывать его прожилки, то близко поднося к глазам, то отведя руку на солнце.
Марина скосила глаза на него и нахмурилась.
- Ох, - выдохнул Вовка. – Точно новенький во дворе. Если кто-то из бабушек видел, как с клумбы что-то сорвали, то немедленно позвонит Кселонии Афанасьевне. Та выбежит, ругаться будет… Надо спасать парнишку.
Вовка решительным шагом направился к ребятам. Подойдя почти вплотную, он указал на листик в руке мальчика:
- Ты это…
- Это Павел Орлов, - очень внезапно вставила Марина. – Ему шесть лет. Он с семьей переехал только два дня назад. Их вещи выгружали, пока я в школе была. Они будут жить в двадцатом подъезде того дома, - она зачем-то указала на девятиэтажку, будто в небольшой пятиэтажке могло уместиться двадцать подъездов или во дворе были другие дома. - Вот, я у него уже все узнала, - закончила она.
Вовка поморгал и снова посмотрел на мальчика:
- В общем, ты с этой клумбы ничего не рви. Тут за ней присматривают две старушки, они ругаются, на чем свет стоит, если хоть пушинку на ней потрогать. Понял?
- Понял, - все так же улыбаясь, кивнул мальчик. – Спасибо. Только лист уже сухой, он бы сам упал скоро, я просто смотрел. А зеленые я не отрываю, они ведь живые еще. Родители говорят, что цветам тоже бывает больно. Папа даже статью про это принес, мы вместе читали.
Марина закатила глаза и издала глухой смешок.
- Павел, тут принято просто не трогать ничего с этой клумбы. Это как бы правило такое, без объяснений. Потому что. Или Кселония кселофонить будет, – она громко рассмеялась своей шутке. – А кселофонит она громко.
Мальчик посмотрел на Вовку и еще раз кивнул.
- Хорошо, я понял. Потому что. – Он положил лист рядом с кустиком, отошел к лавочке и присел на край. Вовка сел на соседней.
- Я Вова Царь, - представился он. – Марина, мы с тобой в одной школе учимся, только я во 2 «В». Я видел твою фотографию на доске почета, вот оттуда и знаю, что ты это ты. Ты из 4 «А».
Слова «доска почета» будто причинили Марине физическое страдание. Она поежилась и отвела глаза.
- Угу, - только и ответила она.
- А тяжело в четвертом классе учиться? – поинтересовался Паша.
- Конечно, тяжело! – огрызнулась Марина. – Ты вот еще нигде не учишься, счастливая душа. А в четвертом классе нужно в четыре раза больше знать, чем в первом. И лучше знать заранее, чтобы всегда вовремя ответить.
Паша Орлов помотал головой.
- Нет-нет! Я не нигде не учусь. Я учусь! Я хожу на английский язык. И еще на стрельбу из лука. И еще я учусь рисовать – меня мама учит.
Марина презрительно скуксилась:
- Ну рисование и физкультура – это и в школе есть. Но еще считать, писать, читать, география, биология, уроки труда.
Паша посмотрел на сухой лист, оставленный на клумбе и с некоторой опаской на Марину:
- Я умею уже, - шепотом сказал он. – Читать, считать и писать. – Он поковырял носком ботинка грязь. И уже в следующий миг радостно добавил: - Мы недавно из Великобритании вернулись. Хотите, расскажу?
- Не очень, - сразу ответила Марина. – Родители сказали, что за границу мы пока не поедем, поэтому не надо, завидно ведь.
- А я хочу про Великобританию послушать, - отозвался Вовка и был награжден испепеляющим Марининым взглядом.
Паша вскочил со скамейки и захлопал в ладоши:
- Как здорово! Вова, а хочешь к нам в гости прийти? Папа лучше рассказывает. Думаю, он тебе даже флажок подарит. Он же так рад будет, что у меня появился новый друг! Мама тебе свои рисунки Лондона покажет.
Вовка очень смутился, но, глядя на взволнованного мальчика, ответил:
- Х..х..хочу.
- Спасибо тебе! – Паша подбежал к нему, одернул курточку и очень серьезно взял его руку, пожимая, как на деловых встречах. Завершив рукопожатие, Паша расстегнул нагрудный карман и извлек записку. - Адрес записал новый, - пояснил он, - чтобы на всякий случай.
Он протянул бумажку Вовке. «Дудина, 18, 720, 9 этаж» - было написано аккуратными печатными буквами.
- Возьми себе, - предложил Паша, - я и так запомнил. – Он задержал взгляд на записке. – Сам писал вообще-то, без подсказок. Только «Дудина» мама по буквам продиктовала. Я еще не прочитал, кто это был.
- Ладно, - согласился Вовка. Он улыбнулся и сунул записку в задний карман.
- Завтра в три часа придешь?
- Да, приду, - кивнул Вовка. Отчего он точно знал, что придет.
Повисла тишина. Вовка был ей несказанно рад: это значило, что никто не видел, что Паша трогал клумбу, и Кселония Афанасьевна, если и выйдет, то кричать не будет. Репутация человека спасена.
***
- Я, наверное, пойду, - сказал Паша. – Сообщу родителям, что завтра придет гость.
- И я пойду, - отозвался Вова. Только вот… Марина, можно спросить, как ты думаешь? Ты ведь уже в четвертом классе…
- Чего? Спрашивай, раз начал. - Марина недовольно повела плечами, давая понять, что очень занята и время аудиенции подходит к концу.
Паша притих и опустился на скамейку рядом с Вовой.
- Марина, что, по-твоему, значит фраза «серьезно поговорить»? Когда один другому говорит «давай серьезно поговорим», или «нам нужно серьезно поговорить», или примерно так.
Марина дважды кивнула в знак того, что знает ответ, и, подняв указательный палец вверх, сообщила:
- Это очень плохо. Прямо совсем плохо. Это значит, что сейчас люди ругаться будут. Один расскажет другому, как именно он страдает из-за его действий, какие жертвы приносит и какой благодарности не видит. А второй будет злиться, плакать и говорить, что это все неправда. Потом они будут говорить друг другу гадости. Ну, а если «разговор» совсем серьезный, подерутся. И потом…
Вова и Паша в некотором оцепенении смотрели на нее. Вова скептическим шепотом повторял Маринины слова, примеряя их на свои понятия, а вот у Паши от удивления округлились глаза. Было заметно, что он не все понимал, далеко не все. Но то, что понял, не на шутку взбудоражило его. Он перебил Марину:
- Так значит, ты думаешь, что серьезно поговорить – это ругаться? Вот это да! А почему?
- Павел! Я так не думаю. Я так знаю. Потому что видела много раз. Мои родители и родители подруги так всегда делают, когда им нужно поругаться. Между прочим, мы во всех деталях с Машей обсудили, чем похожи и чем отличаются ссоры наших родителей. Так вот, мальчики, - ничем почти.
Снова воцарилась тишина. Марина осталась довольна произведенным эффектом и посильнее оттолкнулась. Качели жалобно скрипнули.
Тщательно обдумав услышанное, Паша встал, подошел к качелям и, коснувшись их рукой, спросил:
- А как ты на самом деле думаешь?
На лице Марины отобразилось что-то, что можно было бы назвать коротким замыканием в голове. Она рассеянно потрясла головой, словно пыталась найти в ней что-то, чего там могло совсем и не быть, и…не нашла. Рассеянно переводя взгляд с одного мальчика на другого, она с испугом в голосе ответила:
- Как я думаю? Я… я даже не знаю. Как есть – сказала уже. А что думаю? Не знаю. Представляете? Меня никто не спрашивал. Зачем думать? – Она сняла шапку, вытерла вспотевший лоб и нахлобучила ее обратно. – Ну вы даете. Я, конечно, думаю обо всем этом, но, чтобы вслух говорить…
- Так это ничего, - подбодрил ее Вова. – Я тоже часто не знаю. Ты подумай и скажи. Или, если совсем ничего не выходит, нафантазируй. Это и будет то, как ты считаешь.
Марина сняла перчатки. Обеими ладонями она погладила себя по лицу, словно постаралась разгладить невидимые морщины, и, наконец, заговорила:
- Я думаю, что «серьезно поговорить» значит, что нужно сказать друг другу что-то более серьезное, чем просто рассказывать о том, как прошел день, кто во что был одет и что задали на завтра, - робко начала Марина. Осознав, что ее внимательно слушают, она продолжила:
– Вот если бы я могла рассказать маме, что мечтаю стать космонавтом, - это было бы по-настоящему серьезно. Я уже все книги по астрономии брала в библиотеке и прочитала. Ну как «прочитала» - посмотрела. Там много формул, а у нас еще нет геометрии и физики, и я их не поняла. Но я понимаю, что космонавты изучают звездные миры, эту вселенную…
Марина раскинула руки в стороны и посмотрела в бледно-синее октябрьское небо. Медленно опустив глаза на ребят, она добавила:
- И еще я думаю, что почти все, что важно, говорить не стоит. Потому что это «важно» может очень расстроить того, кому я это говорю, потому что у него совсем другие «важно». А если он не только расстроится, но еще и разозлится, то мне попадет. Кстати, папа говорит, что на талантливом молчании строится вся политика. Кажется, в этом что-то есть.
Она снова подняла палец вверх, обозначая, что сказала что-то очень значительное и ее выступление закончено.
Паша с восхищением смотрел на нее:
- Космонавтом! Настоящим космонавтом хочешь стать... Это очень здорово! Я тебя очень прошу – стань, пожалуйста. – Он раскинул руки в стороны, как Марина, а затем сложил их над головой, изображая ракету. – Ты стань и изучай звезды, планеты. И еще изобрети, пожалуйста, звездный дом, чтобы к космонавтам могла прилетать их семья. Это было бы замечательно!
Вова и Марина переглянулись и рассмеялись.
- А что, - добавила Марина, - идея хорошая, я подумаю, когда вырасту. Сейчас я ведь еще не космонавт.
Вова добавил:
- И мне нравится. Ты, Марина, не откладывай, пока вырастешь. Если будешь становиться космонавтом, пока растешь, то к моменту, когда ты уже взрослая, ты раз – и космонавт. О как!
- Вот я считаю, - заговорил вдохновленный Паша, - что «серьезно поговорить» - это поговорить обо всем, что про науку и про то, как мы живем и как мир устроен. Например, когда я хочу, чтобы мы с мамой порисовали, я беру краски, кисточки всякие и прихожу к маме, и говорю: «Мама, нам нужно серьезно поговорить про мой натюрморт». Мама всегда гладит меня по голове и отвечает: - Конечно, давай поговорим. - Когда я хочу, чтобы папа рассказал что-то про растения, а он у меня ученый-ботаник, я говорю ему: - Папа, давай серьезно поговорим про какое-нибудь растение, ты сам предложи. - Папа смотрит на часы и говорит, когда прийти, чтобы он рассказал. Вспомнил еще! Мы недавно были у бабушки Алии, и я ей сказал после обеда: - Бабушка, нужно серьезно поговорить о том, что у тебя самый вкусный борщ в мире! - Бабушка Алия улыбнулась немного и серьезно на ухо мне сказала: - Я рада, что ты заметил. Когда тебе будет лет десять, я передам тебе список секретных ингредиентов. Правда, здорово?! В общем-то, можно и не говорить «серьезно поговорить», но так солиднее звучит. – Паша перевел дыхание и закончил: - Все, что не серьезно, - это шутки. Они чтобы смеяться, а не думать. С ними все просто и понятно.
Вова встал со скамейки, подошел к Паше и положил ладонь на его плечо:
- Спасибо тебе. И тебе спасибо, - перевел он взгляд на Марину. Та в ответ качнулась сильнее, и двор снова наполнил жалобный скрип.
- Теперь мне точно пора, - заторопился Паша. – Я так рад, что встретил вас, ребята, и что Вова завтра придет ко мне в гости.
Паша сиял. Он вновь сложил руки ракетой и «полетел», рыча, к двадцатому подъезду.
Я тоже пойду, - сказал Вовка. – У одноклассника хочу заночевать, надо проверить, дома ли он вообще. До встречи в школе, Марина.
- Пока, - тихо ответила она.
Вовка развернулся и тихонько побрел. Мишка жил в соседнем подъезде, поэтому торопиться было некуда. Весьма скоро он услышал, как Марина спрыгнула с качелей и побежала в его сторону. Обогнав Вовку, Марина, преградила ему дорогу и возмущенно спросила:
- Вова Царь! Сам-то что думаешь про «серьезно поговорить»? Так не честно: у всех спросил, а сам утаил.
- Я, Марина, думаю, что это значит вот что: когда человек что-то говорит другому человеку, то он уже решил это сказать, поэтому ведь и говорит вслух, а из этого следует, что для человека это – очень важное. Ну, то есть, дело серьезное.
Марина нахмурилась:
- Еще говори, - все так же раздраженно и нетерпеливо скомандовала она.
Вовка продолжил:
- Вот смотри: ты сейчас хочешь узнать, что я еще думаю. А как бы я узнал, если бы ты не сказала? Никак. Поэтому то, что ты сказала вслух, оно и есть для тебя «важно» и «серьезно». Да ты просто уснуть не сможешь, если я не скажу – интересно ведь, правда? Так со всем происходит. Если что-то говорят, значит важно. Даже если кажется, что это глупость какая-то, то это совсем не глупость для того, кто тебе это сказал. Потому что все разные и у каждого свое «серьезно» и своя глупость.
От напряжения Марина сжала кулаки и помотала головой:
- Вова! Ты неправильно считаешь! Люди говорят много чепухи, а еще постоянно ругаются или просто обзываются за глаза. Ты что, серьезно думаешь, что для них так себя вести это и есть «важно»?
-Нет, - ответил Вовка. – Люди, когда ругаются или говорят чепуху, никогда не говорят о том, что для них важно, поэтому и получается некрасиво. Обманывают сами себя, а злятся на тех, кто под руку попался.
Марина посопела и несколько раз укусила себя за нижнюю губу:
- Что-то я запуталась, философ. То есть, когда моя мама ругается на папу, что он мало денег зарабатывает, для нее это совсем не важно? Но зачем тогда она ругается? Настроение на целый вечер, а то и на неделю, пропадает.
- Ругается, потому что для нее важно, что она что-то не может сделать без денег и чувствует нехорошее, зависть или обидно ей просто. Только вместо того, чтобы сказать, кричит. От этого понятнее не делается, только страшно и грустно.
- Все так, - кивнула Марина. – Вова, я часто вообще в толк ни возьму, что они так друг на друга. Эх… – Она с отчаянием пнула комок грязи. – А самое непонятное то, что они все про одно и то же ругаются. Я уже все их слова и предложения выучила… Как ни стараюсь хорошо учиться и вообще быть тихой, не помогает. Надоело уже...
- Я теперь понял про фотографию, - тихо сказал Вова.
- Какую еще фотографию?
- Ту, с доски почета. Ты не для себя эти «пятерки» получаешь.
- Конечно, нет, - отрезала Марина. – Зачем они? Почти все не получают одни лишь пятерки и живут себе.
- У мамы и папы твоих совсем разные «серьезно», только надо захотеть узнать их друг у друга.
В Марининой куртке запищал телефон. Она вытащила его из кармана, мельком взглянула, сбросила вызов и сообщила:
- Мама. Мне пора. В школе увидимся.
- Давай, - согласился Вова.
Марина переминалась с ноги на ногу, будто что-то хотела сказать и не знала, как это сделать. Поколебавшись, она сделала над собой усилие и все-таки ушла.
Вовка снова двинулся к Мишкиному подъезду. Подойдя вплотную, он поднял голову и всмотрелся в окно кухни на втором этаже – в нем маячила тетя Катя, Мишкина мама. Она заметила мальчика, прижалась носом к стеклу, приветливо ему помахала и одними губами вывела:
- Д-О-М-А. «Мишка дома!» - догадался Вовка.
Он тоже помахал тете Кате и нырнул в подъезд.
Глава 6
Около восьми утра на следующее утро, Вовка ключами открыл дверь и вошел в квартиру. Свет нигде не горел, хотя родители уходили на работу только в восемь тридцать.
- Мам, пап, - позвал он. – Я за портфелем. Мне в школу надо. Мы с Мишкой уроки сделали. Потом листки в тетрадки вклею.
Вовка включил свет в прихожей. Около трюмо стояла огромная дорожная сумка на колесиках, с которой два года назад они ездили на море. Он толкнул ее – она оказалась тяжелой, полной.
Из спальни вышел отец. Он был в домашней одежде, не бритый, с огромными синяками под глазами.
- Привет, Вовкин, - сказал он.
- Пап, а ты не пойдешь на работу? - осведомился Вова, с изумлением рассматривая отца.
- Нет, сегодня не пойду, - совершенно спокойно ответил тот.
- А это чего? Это для кого? Мы поедем куда-то?
- Это мое, Вовкин, - все так же спокойно сказал отец и прислонился к дверному косяку. – Я поеду. Только я один поеду, без вас.
- Папа, вы поругались с мамой, да?
- Можно и так сказать, - подумав несколько секунд, согласился отец.
Из-за его спины вышла мама. У нее были заплаканные злые глаза и такие же, как у отца, черные синяки под ними. На ней был спортивный костюм, из чего складывалось, что на работу она тоже не собиралась.
Ее взгляд шарил по Вове, будто пытался зацепиться за что-то мало-мальски знакомое. Наконец, на ее лице отобразилось подобие спокойствия, и она сказала:
- Сынок, Вовчик. Знаешь, нам нужно с тобой очень серьезно поговорить.
Вова посмотрел на отца, но тот никак не реагировал на происходящее. Тогда он подошел к матери и погладил по руке:
- Я понял, мам. Я сейчас.
Вовка ушел в свою комнату и через несколько минут вытащил в коридор маленький чемодан на колесиках. В комплекте было два чемодана – большой и маленький. Большой уже дважды был в путешествии: два года назад Вовка с родителями ездил в Болгарию и полгода назад папа брал его на конференцию в Крым. Он тогда привез этот чемодан, битком набитый фруктами и рыбой. Даже после химчистки ему пришлось проветриваться на балконе еще пару недель – подкладка намертво впитала ароматы «подарков». Мама сердилась, но больше смеялась, вспоминая этот случай. А вот маленький чемодан еще нигде не был. «Не пришел ему срок» - говорили.
- Это зачем? Чего? – ошарашенно глядя на чемодан, спросила мама.
- Это чемодан. Для вещей, мама. Я не хочу ругаться, лучше просто вещи соберу. Наверное, ты просто устала и хочешь, чтобы тебя не трогали.
- Да откуда ты это взял, а? – сорвалась мама на крик. Она подбежала к Вовке и принялась трясти его за курточку, тщательно выговаривая слова: - Я же по-го-во-рить хо-чу с то-бой.
- Вы с папой вчера тоже серьезно говорили. И что? Поругались. – Вова показал на большой чемодан у двери. – Получается, что зря разговаривали, так друг у друга «важно» и не поняли!
- Вовка! Замолчи! Какие «важно»? О чем ты? Ты маленький еще, ерунду городишь всякую. Отец бросил нас, нет у тебя теперь отца!
Мама опустилась на пол и тихо завыла.
Отец отделился от дверного косяка и выпрямился:
- Вов, а куда пойдешь? – внезапно спросил он.
- Пойду послушаю про Великобританию, как там. А потом, наверное, к Мишке. Только мне сейчас в школу надо. Мишка ждет, кстати, на улице. – Он поочередно смотрел то на мать, то на отца. – У нас диктант сегодня, - добавил он.
Отец сходил в Вовкину комнату и принес рюкзак.
- Держи. Я тут, - показал он на мать, - сам. А чемодан не трожь пока, успеешь. Иди в школу.
Вовка надел рюкзак и попытался обнять маму, но та лишь разрыдалась с новой силой, обхватив себя руками и мотая головой. Он отошел к двери и, приоткрыв ее, не оборачиваясь, громко сказал:
- Ладно. Ушел.
Как и вчера, ему никто не ответил.
В подъезде Вовка расплакался. На их этаже по-прежнему ничем не пахло. Почему так? Словно никто и не жил.


Свободное место
Глава 1. Вопросы
Леша вошел в автобус и очень обрадовался: его любимое место – одиночное, позади кондуктора – сегодня свободно. Во всем автобусе оно было одно такое, особенное. Сидение располагалось на удобной возвышенности, и Леша, забравшись туда, часто с интересом наблюдал за людьми в салоне, словно находился на смотровой площадке. Иногда было, на что посмотреть, иногда – нет.
Тогда он глядел на улицу и населяющие ее тени и мимолетные призраки. Вот мелькнул бомж, молодая мать с коляской, какой-то господин с дипломатом и – ого! – в шляпе-котелке. «Вжих», их уже нет, только какие-то невнятные воспоминания остались. Чем пахла эта женщина? Мальчик у нее или девочка? Почему этот мужчина стал бомжом? Отчего господин в такую жару в шляпе? Не узнать, не проверить. Уже не существует.
Леша знал, что, когда автобус пересекал мосты, именно с этого места лучше всего видно реку. Каждый раз, когда они проезжали верхнюю точку, чем бы Леша ни был занят, он терял всякий интерес к происходящему в мире людей. Он всматривался в окно, старательно вытягивая шею. Леша хотел заглянуть в воду, ему очень нравилось хотеть. «Снова не получилось, - с досадой констатировал он каждый раз, когда автобус уносил его с вершины. – Но я верь расту, а значит могу заглянуть дальше? Верно, значит. Может быть, завтра получится?»
***
Это место было удобно еще и тем, что Леша не доставал ногами до пола, и перед сидением очень удобно было впихивать огромную сумку с хоккейной формой, которая размерами была чуть не в полный его рост. Ему очень не нравилось, когда сумка оставалась на виду и взрослые обращали на нее много внимания, косились и думали свои мысли.
Раньше, когда он еще не придумал прятать сумку, Леша часто слышал, что люди об этом думают. Чужие женщины ему очень сочувствовали, в их глазах он видел фанатичное желание помочь, спасти, а лучше навсегда прекратить его «страдания»; чужие мужчины восхищенно и завистливо глазели, после чего смущенно отводили глаза и утыкались в газету, телефон или окно. Люди задавали одни и те же вопросы, и через несколько месяцев Алексей уже придумал к ним пары ответов, удовлетворявшие любое любопытство:
- «ты такой маленький, а сумища-то огромная, не надорвешься?» - «нет, у сумки есть колесики, я ее не поднимаю»
- «почему родители не таскают тебе форму? О чем они вообще думают?» - «мама работает допоздна. Она знает, что форма большая, мы потому сумку купили, ее легко возить»
- «сильно сердишься на родителей, что заставляют в секцию ездить?» - «нет, я сам решил заниматься хоккеем»
- «за кого болеешь?» - «пока ни за кого, я учусь играть сам, чтобы понять, кто играет лучше»
- «почему ты один поздно вечером?» - «мама встретит меня на моей остановке, мы живем далеко от секции»
- «а дай посмотреть форму?» - «нет, ее потом в автобусе придется запихивать как попало. Лучше приходите на стадион на игру»
Они не приходили: ни женщины, ни мужчины. Никто даже адреса корта ни разу не спросил.
***
Алексей пристроил сумку перед сидением, сел, вытащил проездной и принялся искать глазами кондуктора. Он уезжал этим маршрутом пять раз в неделю, примерно в одно и то же время, поэтому кондукторы и даже водители помнили его.
Сегодня работала незнакомая Леше женщина. Она сидела неподалеку от кабины и о чем-то увлеченно разговаривала по телефону. Заметив нового пассажира, она нахмурилась и стала активно жестикулировать, подзывая его. Леша тихо сидел, держась за ручку своей сумки. Он готовился отвечать на вопросы.
Пожевав нижнюю губу, кондуктор буркнула в трубку: «Щас, погоди», - сунула собеседника в задний карман и медленно двинулась по салону. Когда она подошла ближе, он ощутил, что от нее сильно пахнет рыбными консервами и бензином. На курточке он прочел знакомую надпись «КЕПМАВТОТТРАНС» и незнакомую «кондуктор-контролер №56 Алена Дункан».
Леша посмотрел ей в лицо, и вот же они, вопросы, зазвучали:
- Мальчик, а сколько тебе лет? Ты знаешь, сколько времени? И почему ты один? Ты потерялся? У тебя там чего такое? – она легонько пнула носком стоптанной туфли сумку.
Леша протянул ей ученический проездной, в котором была его фотография и дата рождения. Кондуктор вытерла о курточку обе руки и недоверчиво взяла карточку.
- Мне 10 лет, я учусь в третьем классе. Да, я знаю, сколько времени – сейчас 21:19, у меня недавно закончилась тренировка по хоккею. Мне нужно ехать до предпоследней остановки, там меня встретит кто-нибудь.
- Мммм… - отозвалась женщина-кондуктор-Дункан, возвращая пахнущий рыбой и бензином проездной. – Тогда ладно. Отойдя на пару метров от Алексея, она внезапно развернулась и спросила:
- А откуда ты знаешь?
- Что знаю?
- Ну … сколько точно время сейчас? Ты сказал, что 21:19. Откуда ты знаешь? И что встретят – откуда?
Леша отодвинул манжет куртки и показал ей старые электронные ярко-розовые часы.
- Ух ты! У меня у дочери такие были, - засмеялась кондуктор. – Парень, они девчачьи и не модные уже, - не унималась она. – Для хоккеиста не подходит совсем.
Автобус приближался к мосту. Леша, спрятав часы, молча отвернулся от Алены Дункан. Та фыркнула, выудила телефон из кармана и погрузилась в прерванный разговор.
Глава 2. Ответы
- Лешка, сыночка, иди-ка сюда, - заплетающимся языком позвала женщина и прикрыла рукой рот, подавляя отрыжку.
В своей небольшой комнате Алексей читал учебник «Математика. 2 класс». Он с опаской встал из-за стола. Книга моментально захлопнулась, стыдливо пряча знания о знаке деления и как с помощью него одно число превратить в другое. Леша грустно посмотрел на учебник, повернулся и пошел к матери. Она была пьяной, как и в любой другой день.
- Лешик, это дядя Анатолий, - показала она на мужчину, постоянно ерзавшего в кресле. - Он переночует у нас сегодня и, возможно, поживет.
- Привет, Алексей, - удивительно высоким голосом сказал Анатолий, обняв себя руками, словно приказывая себе прекратить ерзать.
- Здравствуйте, Анатолий, - ответил Алексей, рассматривая гостя. – Вы не стесняйтесь, пожалуйста, а то сначала почти все боятся, а потом привыкают, а потом уходят.
Анатолий посмотрел на женщину безо всякого удивления, скорее, понимающе. Женщина посмотрела на Анатолия масляными манящими глазами. Она задумчиво взяла бутылку вина обеими руками у самого горлышка и тут же поставила на место. Оба рассмеялись.
- Сынок, - заворковала женщина, - мы подумали вот, что комната Вики, она ведь пустая стоит. Толя бы там пожил. И вы бы смогли подружиться и играть вместе. Что думаешь? А.. еще, может, ты взять что-то хочешь из комнаты? Леш, ты иди, посмотри. Лешка, ну чего ты плачешь?
Алексей плакал. Слез было так много, что глаза болели от этого потока. Он очень испугался того, что так и не подготовился к этому моменту. И вот он уже происходит. Леша ощутил настоящую ярость, что его вынуждают. Принять это решение – войти.
Все он знал и понимал, что уже третий год Вике абсолютно все равно, кто заходит в ее комнату, потому что она умерла. Каждый, кто входил туда, принимал решение уже относительно комнаты, а не Вики. Леша очень скучал по ней, а она не могла вернуться. Зайти без стука в ее комнату значило признать, что ее действительно там нет.
***
Родителей Алексей всегда помнил выпившими. Родители приходили с работы и по одиночке принимали несколько стаканов алкоголя, старательно пряча друг от друга свои тела и глаза. Через некоторое время они уже были готовы выпивать вместе, спокойно вынося присутствие друг друга. Мать все так же была подавлена и молчалива, отец искрил досадой.
Вика умерла восьмого января. Ей было 12. Пьяный отец в очередной раз не сдержался и толкнул ее, браня. Она ударилась головой об острый край открытого швейного оверлока, на который особенно долго и грустно любила смотреть мама. Иногда она подходила к нему, гладила и, повернувшись в глубину комнаты к тем, кто присутствовал в тот момент, выдержав театральную паузу, говорила:
- Я когда-то на нем так отлично работала. Может, еще получится пошить. Только нужно все повспоминать, забылось.
То ли вспоминать, как шить, было тяжким трудом, то ли ностальгия была притягательнее реальности, но она никогда на нем не работала. Леша такого не помнил.
Когда приехали полицейские, на лице и губах отца больше не было досады. Он попрощался с Лешей:
- Сын, я натворил плохого. Вот видишь, я плохой. Мне нужно за это получить наказание. Наверное, оно будет очень долгим.
Мальчик никогда не видел отца таким спокойным. Ему казалось, что у того невероятно долго и сильно болел зуб и неожиданно перестал. Позже он понял, что видел на лице отца выражение облегчения.
***
После ареста отца мама не перестала пить, но стала проще и улыбчивее. В их кухне появились новые голубые занавески. Алексей не спрашивал маму, сама ли она их сшила или купила. Иногда приходили взрослые мужчины, они всегда ночевали в спальне родителей.
Один из них спросил Алексея:
- Тебе нравится спорт?
- Нравится, - ответил мальчик, - особенно, когда вместе можно играть. Вот хоккей, например.
Через несколько дней он купил Леше полный комплект хоккейной формы и записал его на занятия на стадионе. Он объяснил, что Леша уже взрослый парень и будет ездить туда и домой один, а они с мамой в назначенное время встречать его на остановке у дома. Этот мужчина… Он был не плохой, он был понятным и внятным. Жаль, что почти сразу исчез. Леша никак не мог вспомнить его имени.
Надо заметить, что занятия хоккеем понравились Леше сразу. Ему не нравилось, что пьяная мать, держа за руку очередного мужчину, встречает его на остановке.
***
В Викиной комнате было очень светло и пыльно. Занавески и постельное белье были сняты. Леша вошел и, трясясь от злости и страха, пересек комнату. Подойдя к окну, он вытер слезы футболкой и взгромоздился на подоконник. В самом углу стояли белая пластмассовая шкатулка, имитирующая резьбу по слоновой кости, и засохший кактус.
Леша помнил, как Вика ставила его на компьютер и смеялась:
- Его ничто не может убить, он даже радиацию вредную поглощает. Вот бы еще папину вредность поглощал!
Пододвинувшись поближе, Леша открыл шкатулку: в ней была бижутерия, заколки, резиночки и косметика. И еще были старые электронные часы. Вика не носила их, потому что считала, что двенадцать лет – это то самое время, когда она уже выросла, и смотреть на время нужно через взрослые часы. Розовых и к тому же поцарапанных она стеснялась.
Леша достал часы из шкатулки, подышал на них и вытер о штаны. Они не работали – батарейка кончилась. «Куплю из денег на обед», - решил он и застегнул ремешок на руке.
Он вышел из комнаты, держа кактус:
- Засох, выброшу, - показал он горшочек Анатолию и маме. - Вике не нравился мусор. К ней, когда подружки приходили, она потом ругалась, убирая за ними. Я видел.
Сделав несколько шагов по направлению к кухне, он остановился и мотнул головой в сторону комнаты:
- Мне больше там ничего не нужно.
Глава 3. Выход
Леша вздрогнул от громкого повторяющегося отвратительного звука и сильной вибрации, будто кто-то колотил по его голове, стараясь разнести в мелкую крошку. Он испуганно открыл глаза и оторвал голову от прохладного стекла. В темноте за окном маячили два лица: усталое и отекшее – матери, и злое и раскрасневшееся – Анатолия. Они оба молча и неистово стучали по стеклу. Через запотевшее стекло их черты искажались и казалось, что автобус атакуют монстры, хлопая своими растягивающимися ртами.
Алексей вымотался на тренировке и проспал свою остановку.
Кондуктор-Дункан вопросительно посмотрела на него и спросила:
- Мальчик, ты их знаешь? Это предпоследняя. Ты сказал, что тебе тут выйти надо. Это твои родители?
Алексей посмотрел в окно еще раз и покачал головой:
- Нет, я ошибся, мне точно нужно выйти на следующей остановке. Извините, я устал. И я не знаю, кто они и чего долбятся. Пьяные или наркоманы, наверное. Страшно так…
Кондуктор с подозрением посмотрела на Алексея, затем с еще большим подозрением – на лица за окном.
- Закрывай двери, - заорала она в сторону кабины водителя. - Поехали на кольцо.
Эксперимент
Уже несколько дней Лиза была занята исследованием: сидя на теплом песке в классической квадратной песочнице, она наблюдала за тем, насколько быстро она сможет полностью засыпаться песком.
В арсенале инструментов были совок, ведерко и, конечно, собственные ладошки. Экспериментальной тренировочной площадкой Лиза выбрала правую ногу.
Работы было много: и совком копать, и руками сыпать, а иногда – все вместе. Считать Лиза умела только до десяти, поэтому все измерения, превышавшие это число, превращались в «десять и один», «десять и два» и так далее. Однако, где-то на «десять десять и семь» она постоянно сбивалась. Попытки запомнить на глазок тоже не радовали. Результаты всегда выходили разными. Лиза задумчиво высвобождала ногу, пытаясь сопоставить «ладошки» и «разы», вздыхала и принималась считать заново.
Вероятно, исследование бы шло куда быстрее, если б еще ничего не отвлекало! А то рядом или начинает петь птица, мальчишки вон машинки вынесли и устраивают гонки, а там человек идет, да так вкусно от него пахнет, что голова сама поворачивается. Много чего происходит увлекательного и удивительного, что требует непосредственного внимания. Лиза живо вскакивала и бежала к ближайшему от события бортику. За бортики выходить было нельзя. Подбежав поближе, она каждый раз трогала окрашенные доски так осторожно, будто те были подключены к току высокого напряжения. Коснувшись бортика, Лиза поворачивала голову к маме. Мама поворачивала голову к Лизе, внимательно смотрела на нее и спрашивала:
- Лиз, ты же помнишь, да?
В голове моментально возникало огорченное мамино лицо и изо всех сил звенел голос (очень высокий и напряженный):
- Твою мать! Куда опять собралась? Ну что тебе не сидится и не лепится свои куличики? Иди немедленно обратно и сядь так, чтобы я видела, где ты.
Лиза быстро и отрывисто кивала, отходила на середину песочницы, аккуратно садилась и возвращалась к своей обрушенной «стройке». Мама без особого интереса наблюдала за ней несколько минут и качала головой: «Что за ребенок… Даже куличики не умеет делать, только возится, м-да…» - и уходила в свои мысли.
***
К самому волнительному этапу своего тестирования Лиза готовилась весьма тщательно и аккуратно. Он заключался в том, что нужно было подбросить горсть песка в воздух, зажмуриться и дождаться, пока он упадет сверху. Сложность заключалась в том, что маме идея не понравилась с самого начала, с первого подбрасывания еще несколько дней назад. Да, первый раз нужно было признать неудачным. Как только песок поднялся в воздух, мама ринулась к Лизе с оглушительными криками, в которых угадывались слова: «капец» и «..ньютивит». Зажмуриться вовремя Лизе не удалось, и песок больно набился в глаза и нос. Пока мама трясла ее и повторяла эти странные слова, Лиза все никак не могла понять, как они связаны между собой и что означают. Да и заплакала, потому что мама снова разнервничалась.
В следующие дни Лиза была куда осторожнее. Ей не хотелось, чтобы мама расстраивалась, но интуитивно идея полностью покрыться песком ее чем-то привлекала. Она решила повторить подбрасывания, когда никто не будет смотреть на нее.
Ждать пришлось не мало. Сегодня мама была особенно задумчива. Она сидела на скамейке у подъезда, не обращая на Лизу внимания, и вяло поглощала орешки из пакетика. Ее искренний интерес был посвящен взаимодействию с телефоном.
Нельзя было пропустить такой момент для новой попытки. На этот раз Лиза зажмурилась заранее. Песок веселым фонтаном взлетел над головой и упал теплыми песчинками на лицо и волосы. Было приятно тихо. Лиза торжественно приоткрыла глаза, чтобы продолжать эксперимент в надежде, что ее не заметили.
Но мама заметила. Несмотря на сосредоточенные попытки увлечься чтением рецепта венецианского пирога со сливками в группе «едим пироги и худеем» - все равно заметила.
***
После рождения дочери она поняла, что ее стало занимать то, что до этого не трогало и казалось обычным: как машины едут, какой высоты трава, как ведут себя люди в метро. Информация спонтанно возникала из ниоткуда, вторгалась в голову и отвлекала от важных мыслей. И злила. Какая к лешему разница, сколько птиц сидит на проводе, если тариф за горячую воду подняли? И почему Лизина игрушка может заинтересовать ее больше вечерних новостей?
Вконец измотавшись, она всерьез задумалась о том, что пора излить душу подруге Гере. Та родила на два года раньше, уже успела обежать всех семейных психологов города и консультировала соседей не хуже, чем на платном приеме. Посомневавшись и оценив риск насмешек Геры, она все же набрала ее номер. О, чудо! Уже через пятнадцать минут общения наша мама испытывала ни с чем не сравнимое облегчение, ибо подруга с энтузиазмом делилась и сетовала, что называется эта особенность «периферическое зрение» и часто обостряется у матерей, «чтобы лучше оценивать безопасность обстановки». Хорошая новость заключается в том, что это притупляется и может совсем пройти, когда ребенок сможет самостоятельно отвечать за себя. Обычно - к школе или при хорошем развитии – раньше. Вот почему ее Епифаний занимается в секции фехтования, контактной импровизацией, бальными танцами и изучает японский. В общем, пропорция такая: чем больше ты займешь ребенка, тем меньше будет напряжение и можно постепенно приблизиться к прежней жизни, когда никакого ребенка и не было. Только вот Епифаньке уже скоро шесть, а ее периферическое зрение не сокращается. «Мало ребенка занимаю, жалею его, о себе совсем не думаю. Все для него», - с толком подытожила Гера. – А у тебя Лизка вообще постоянно на виду, бедная твоя голова. Давай, решай скорее, что ей интересно будет. Вот увидишь, тебе сразу станет легче!»
***
Взгляды Лизы и мамы встретились. Мама вздохнула и не нашла в себе сил на поругаться, а потому монотонно выдала:
- Ну ты дура что ли?
Ответить нужно было правильно и быстро, иначе это грозило маминым расстройством и прерыванием эксперимента.
- Да, - ответила Лиза.
- Конечно, дурочка еще мелкая, расти быстрее, - тихо проговорила мама и почему-то улыбнулась. – Подрастешь, хоть что-то для себя сможешь делать. Ладно, хочешь пачкаться – пачкайся. Вечером отскребать тебя будем в ванне.
Она снова попыталась погрузилась в попытку уловить суть рецепта, но, странное дело, больше всего на свете ей хотелось сесть с Лизой в песочницу и так же подбросить ладошками теплый песок над головой. «Чертово периферическое зрение, отдыхать пора», - бормотала она, стараясь не отрывать взгляда от строк в телефоне.
Лиза сидела тихо. Она предвкушала радость полностью забросать себя песком, чтобы он покрыл ее с головой, как холмик.














Доброе дело
Глава 1
Лет с пяти Олег мечтал о собаке. О немецкой овчарке – такой большой, с умными глазами и жилистыми ушами. И чтобы ее обязательно звали Том. Олег часто представлял, как однажды Том у него появится и он, Олег, подойдет к нему, обнимет за шею, уткнется в палево-бежевую шерсть и скажет:
- Томушка, ну вот ты и есть! Как хорошо, что ты пришел домой!
Только Том никак не заводился. Родители были против, а почему, Олег не понимал. Не может человек понять того, что не понятно ему, и все тут. Папа говорил «ну и куда мы его денем?», мама – «ну и кто с ним гулять будет?». Олег на оба этих вопроса давно знал ответы: «в моей комнате» и «я», но родители почему-то не слышали его, будто он говорил на другом неведомом языке. Олег даже прыгал у них перед глазами, руками махал:
- У меня в комнате Том жить будет! Мама, папа! Я сам с ним буду гулять, я много раз видел, как это делать. Послушайте же! Я у всех ребят во дворе собак на поводке подержал, даже того огромного бульдога из 11 дома.
Родители с каменными лицами отворачивались, словно ничего не происходило. Еще несколько раз рукой махнули и под нос буркнули «ай, да ну тебя». А чего «ну»? Очень непонятно все это.
***
Когда Олегу исполнилось восемь, он осознал, что не только у него так. Однажды на большой перемене, он стоял, прижавшись лбом к стеклу и смотрел, как в соседнем от школы дворе девчонка бросает резиновую тарелку в воздух и за ней за ней бежит пес, подпрыгивает, исполняя па воздушного балета, ловит тарелку зубами и бежит обратно к девчонке. Пес был лохматый, неопределенной породы, одно ухо задорно стояло торчком, а уголок второго кокетливо загибался. Девчонка смеялась и каждый раз, когда пес приносил ей тарелку, нагибалась к нему и что-то шептала в загнутое ухо. Олег смотрел и в эти моменты беззвучно двигал губами:
-Томушка, спасибо.
Внезапно рядом с ним на подоконник забрался Андрей Иванкин, одноклассник. Он помолчал, посмотрел в окно в тот же двор и со вздохом сказал:
- Мне тоже собаку не покупают. Я уже всяко просил. И первый класс на пятерки закончил, и второй. А родители все говорят, что еще нельзя, что время не пришло. Только когда оно придет, не говорят, и я не понимаю. Так все на свете перехотеть можно…
- Правда? – повернул голову Олег. - А я не перехочу. Я точно знаю, что мне нужен Том.
- Том? – переспросил Андрей, - это ведь имя для кота. Ты что «Том и Джерри» не смотрел?
- Смотрел, - ответил Олег. – Том не только кошачье имя. Есть ведь и люди Томы. Том Круз, например. Он знаменитый киноактер и его котом никто не дразнит.
- Ну-у-у, да, - согласился Андрей. – Точно. Ты какую породу хочешь?
- Немецкую овчарку.
- А я лабрадора хочу, золотистого такого. Только, знаешь, чего, нам их не купят. Мне родители объяснили, что большая собака – наказание в маленькой квартире, что она ест больше, чем человек, а еще воняет мокрой шерстью и от нее слюни по всей квартире остаются. В общем, не выгодно совсем.
- Что-то я не видел у овчарок слюней, - возразил Олег.
- И я у лабрадоров не видел, - признался Андрей. - Только родителей не переубедить. Говорят, что собака это не санитарно.
Они одновременно посмотрели в окно. Разноухий пес как раз лизнул девочку во всю щеку. Та засмеялась, вытащила из кармана какое-то угощение, разломила, половину протянула ему, а вторую сунула обратно в карман. Пес довольно сжевал предложенное и наклонил голову вбок, отчего его ухо сложилось пополам. Андрей и Олег промолчали.
- Слушай, Олежек, а ты не пробовал передумать? Вот приходишь к родителям и говоришь, что больше не хочешь овчарку, а хочешь кролика или крысу. Они же маленькие. Родители бы разрешили, наверное.
- А зачем мне кролик или крыса? – возмутился Олег. – Я их не хочу совсем. Это вранье, если я так скажу маме с папой.
- Как зачем? Ты чего такой непонятливый? Зато у тебя будет питомец!
- Андрюха, мне не нужен питомец, мне нужен Том, - отрезал Олег.
- Ну и ладно. – Андрей постучал пяткой по батарее и спрыгнул с подоконника. – Как хочешь. Не сердись. А мне вот идея нравится, я, пожалуй, попугая попрошу и буду учить его смешным словам. Например, «швабрендус»! Ого, как звучит. А когда научу, позову всех в гости, вот умора будет! Как тебе «швабрендус»?
Олег не успел ответить. Прозвенел звонок на урок. Мальчики переглянулись и наперегонки побежали до дверей.
Глава 2
В этом году Олег перешел в пятый класс. Новые учителя, новые предметы, даже сами занятия в другом школьном корпусе – первые месяцы пролетели незаметно.
Приближался декабрь. Снег все не выпадал, но город уже был готов к празднику: он ощерился пестрой иллюминацией, повсюду электронными голосами пели Санта-Клаусы, на каждом углу стояли прилавки с елочными шарами, мишурой и гирляндами. Все это одаривало какими-то гнетущими неправильными ощущениями. Люди вздыхали, укоризненно глядели на небо, которое все никак не посылало снег, и выдавливали из себя счастливое ожидание Нового Года.
К концу третьего урока Олег признался себе в том, что заболел. Нос почти не дышал, горло невыносимо чесалось. Он подошел к учителю географии и отпросился домой.
Войдя в квартиру, он устало прислонился к двери и пощупал себе лоб. «Горячий», - заключил он. Сбросив ботинки, он поплелся в свою комнату. Не успев сделать и нескольких шагов, он услышал, как ключом скребут в замке, какую-то возню в подъезде и совсем неожиданно – мамин смех. Наконец, дверь открылась. Первой вошла мама, за ней – отец, он прикрыл дверь. Мама держала какой-то странный сверток, из которого доносились не менее странные звуки: то ли урчание, то ли гудение. Отец положил матери руку на плечо и спросил:
- Слушай, ты точно хочешь? Она ведь живая и…надолго.
- Конечно, хочу! - потрясла свертоком мама. Гудение из него усилилось. – Она реально сто пятьдесят тысяч стоит, представляешь? А тут задарма отдали. Во дворе обзавидуются все. Олежка опять же угомонится, а то на каждую собаку, как голодный на кусок хлеба смотрит.
Олег шмыгнул носом. Родители вздрогнули, заметив его, стоящего в коридоре. Отец удивленно спросил:
- Эй, ты как так уже дома оказался? У тебя же после школы еще бассейн.
- Да вот… - начал Олег, но не закончил. В руках у мамы взвыл сверток. Она, поставив его на пол и принявшись разворачивать, перебила всех:
- Ну пришел сын и пришел. Уроки, наверное, отменили, да? - Не взглянув на Олега, она продолжила. - Олежка, ты же хотел собаку, правда?
Олег почувствовал, как губы сами расплываются в улыбке, как весь жар улетучивается из головы.
- Да! Да, мамочка! Очень! – он подбежал к маме и обнял ее за плечи. – Это Том? Это собака? – он плюхнулся на колени рядом со свертком и завороженно стал смотреть, как мама его разворачивает.
- Не совсем Том. Но это собака, да.
- Мам, а зачем нам не Том? – спросил Олег разочарованно.
- Да тихо ты, напугаешь. Она маленькая. Дай выпущу ее, задохнется, пока ты о другой мечтаешь, - шикнула на него мать.
Из свертка высвободилось поразительное существо: оно все мелко дрожало, тело было почти полностью лысым и лишь на голове были отдельные жесткие волосинки, да на конце хвоста, который неприятно висел, словно кожистый червяк, болталась кисточка. Собака отряхнулась и, разразившись неприятным высоким лаем, больше напоминавшим ворчание сирены, забилась под обувную полку.
Олег поморщился. Он почувствовал, как слабость и головная боль с новой силой одолевают его.
- Мама, - жалостливо посмотрел он, - она…собака теперь будет с нами жить? А почему у нее тело в пятнах? Она старая и больная?
- Олег! Вот не знаешь, не говори ничего. Сколько раз повторять? Она не старая, это щенок еще. Называется мексиканская лысая собачка. – Она встала, отряхнула руки и достала из кармана пуховика клочок бумаги. – Ксо-ло-итц-ку-и?н-тли, - по слогам прочитала она. – Между прочим, сын, она бешеных денег стоит. На работе сотруднице муж подарил, у нее аллергия на шерсть. У этой собачонки хоть и три с половиной волосинки, да и то Екатерина от нее чихает, вот и отдает задаром. Катерина сказала, что пятна эти вообще редко у них бывают, породистость это, понял? Сына, ничего себе подарок для тебя, да? Чур, на Новый Год больше ничего не проси!
Олег сел на полу, обняв колени и заглянул под полку, откуда доносилось недовольное рычание.
- Значит, ее зовут Ксоло? Страшная…
- Нет, не Ксоло. Это порода. Зовут… - мама снова заглянула в листочек и торжественно прочла – Декстериана Ортофарци Гона Иба Рувельди.
- Дека, - сказал Олег. И подполз к полке. – Дека, выходи уже оттуда, хватит рычать. – Он протянул руку, но Ксоло-Декстериана угрожающе щелкнула зубами и забилась еще глубже. Олег поднялся и направился к себе:
- Мам, я заболел, можно я лягу спать? Подарок… завтра посмотрю, ладно?
- Олег, ты чего? Не рад, что ли? Хорошая собака. Ты же хотел? Тебе все друзья завидовать будут. Эта Иба Рувельди породистая очень и редкая.
Олег понимал, что сейчас разревется. Отец ответил за него:
- Да пусть парень спит, заболел, говорит. Просто ему это очень неожиданно, вот и смутился. Иди, Олег, ложись. Я тебе чай принесу.
Олег благодарно посмотрел на отца. В своей комнате он быстро разделся и забрался под одеяло. Через несколько минут папа принес горячий чай и бутерброды. Поужинав и выпив какую-то таблетку, принесенную отцом, Олег провалился в сон.
***
Проснулся Олег только на следующее утро. Тело ломало, хотелось кашлять, но никак не получалось. На столе лежала записка: «Сынок, я позвонила в школу. В 10 придет врач. Расскажи ей, что болит. Пусть она оставит список лекарств. Я позвоню в 12 и спрошу, что она тебе сказала. P.S.включи стиральную машинку, я не успела. Будь хорошим мальчиком».
Олег прошлепал на кухню, захлопнул дверцу стиральной машинки и нажал «вкл». На плите стоял завтрак, на столе - термос. Олег отвинтил крышку и понюхал – какао с молоком.
Около холодильника появилась розовая собачья миска с надписью «принцесса». «Ужас», - подумал Олег.
Разогрев завтрак, он уныло сел и принялся ковырять жареное яйцо, глядя на миску. Самой «принцессы» нигде не было. «
- Ксоло? Дека? - несколько раз позвал он в глубину квартиры. Но было очень тихо. - Прячется все еще, - решил Олег.
В десять, действительно, пришла врач – немолодая женщина, от которой сильно пахло солодкой. Осмотрев мальчика, она что-то быстро написала печатными буквами на обратной стороне маминой записки и кивнула Олегу:
- Меня твои родители предупредили, что ты один будешь. Прочитай им то, что я написала. Справишься?
- Угу.
- Пойду тогда, выздоравливай. Вот, - она положила на стол несколько пакетиков с порошком, пей каждые два часа, пока родители не придут. – Она погладила Олега по голове, быстро оделась в прихожей, и сама захлопнула входную дверь.
В половину двенадцатого позвонила мама:
- Ну что? Приходила врач?
- Да. Оставила порошки и написала еще. Читать?
- Да.
- Фарингосепт, парацетамол, витамин «ц», постельный режим, - прочел Олег.
- И все? – удивилась мама. – Это дома все есть. Ладно. Вечером приду с работы, будем лечиться. Кстати, Олежек, ты машинку включил?
- Да.
- А белье повесить сможешь?
- Смогу.
- Ты просто герой у меня. Целую. До вечера, сынок. Обед в холодильнике.
В трубке послышались короткие гудки. На кухне пискнула стиральная машинка, сигнализируя, что свою работу она закончила. Олег положил трубку на рычаг и какое-то время молча смотрел на телефон. Стиральная машинка снова пискнула. «Иду уже», - почему-то рассердился Олег.
Захватив со стола пакетик с порошком, он высыпал его в стакан с водой, размешал и залпом выпил. «Ну и горечь!» - фыркнул он.
Нажав на машинке «выкл», он открыл дверцу и потянул за край мокрой простыни. Вытянув ее полностью, он увидел, что в ней запуталось маленькое тельце.
- Ксоло?..
Олег очень испугался. Он потыкал собаку пальцем и вслух попросил:
- Дыши. Дыши, пожалуйста. Я же не специально тебя там закрыл… Я звал тебя. Не искал, но очень звал. Ты это… ты мне правда вчера не понравилась. Но маме-то ты понравилась, значит просто познакомиться надо… Ну ты чего?
Ксоло не дышала. Она утонула.
Глава 3
Олег часто моргал и все никак не мог поверить, что так случилось. Он не плакал, но ему было невероятно стыдно, что он не справился с маленькой собакой. Дня не прошло! Наверное, большую собаку заводить еще ответственнее. А что, если бы это Том утонул?! Правильно родители молчали и не разрешали никого заводить. Он, Олег, так их подвел, особенно маму – ей так нравилась Ксоло, она ведь для себя ее принесла, это-то Олег мог понять. И что он теперь ей скажет?
Он завернул собачку в кухонное полотенце. Посидев несколько минут молча, он принес свой школьный рюкзак, вытряхнул на пол учебники, ручки, тетради и бережно положил туда Ксоло. Что дальше?
На кухонных часах было 13:06. Уроки уже должны были закончиться. Он побежал в коридор, вытащил из кармана мобильный и набрал номер двоюродного брата Рустама. Тот был ровесником Олега, но жил с родителями в пригороде в частном доме. Ребята виделись почти каждые выходные: родители то привозили Рустама в город, то отвозили Олега к нему. Оставив мальчиков вдвоем, родители спокойно уезжали, чтобы по-взрослому отдохнуть. Мальчишки не возражали. Какое там! Весь дом, холодильник, а иногда и сад в их распоряжении!
После нескольких гудков, Рустам весело ответил:
- Привет! Ну ты как?
- Слушай, у меня тайна. И совет нужен, - серьезно ответил Олег.
- Понял. Говори.
- Мама вчера собаку принесла. Маленькая такая, лысая. Я ее сегодня случайно в стиральной машинке постирал. Она не живая теперь. Мама говорила, что она стоит огромных денег. Но это не важно. Важно, что она ей нравилась. А я ее убил, получается.
В трубке было тихо. Потом Рустам переспросил:
- Ты ее постирал? А как?
- Ну как – закрыл случайно. Она там спала, наверное. Она маленькая и очень нервная вчера была, под полку забилась в коридоре и не выходила.
- Ммм… А откуда собака-то?
- Да мама с работы принесла. Ей подруга на работе отдала.
- А может спросить у нее?
- Чего? У кого?
- У подруги этой. Может, у нее еще одна есть? И она ее бы тоже отдала. Незаметно.
- Не думаю, что у нее вторая есть, раз она первую отдала.
- Да уж… А откуда они вообще берутся?
- Рождаются. Я читал, что собак в специальных питомниках разводят.
- Так и эту оттуда принесли, наверное. Надо узнать. Позвонить им и рассказать правду. Ну, что ты не нарочно. Может, они дадут?
- Рустам! Ты чего ерунду городишь? Я же тебе говорю – дорогущая собака. Сто пятьдесят тысяч!
Рустам присвистнул и цокнул языком:
- Брат, а больше ничего не остается. Надо у них просить. Где ты еще такую найдешь?
- Правда…
- Ты только родителям пока не говори. Вдруг эти собачники тебе подарят все-таки. И ругаться никто не будет, потому что не узнает.
- Спасибо, Рустам. Я тебе вечером позвоню.
Олег отложил телефон. В теле неприятно разливалась слабость. Он намотал на шею шарф и включил папин компьютер.
В поисковой системе он набрал: «ксоло мексиканская». В первой же строке выпали телефон и адрес питомника. Олег оживился и дрожащими пальцами набрал номер. Сброс. Набрал еще раз – снова сброс. Набрал третий раз – автоответчик: «Уважаемые заказчики! В связи с огромным интересом к породе ксолоитцкуинтли мы не можем принять все звонки. Пожалуйста, приезжайте прямо в питомник и выбирайте себе друга».
- Ох, - выдохнул Олег. - Дела… - Он записал адрес питомника. Тот находился на незнакомой улице. - И пускай, у взрослых спрошу, - подумал он.
На часах перевалило за два дня. Родители приходят с работы в восемь. - Успею! - обрадовался Олег. - И очень закашлялся.
Быстренько одевшись, он осторожно надел рюкзак и вышел.
***
Выйдя из подъезда, Олег бегом бросился на остановку. Запыхавшись, он вытащил адрес и подошел к женщине с огромной сумкой на колесиках:
- Извините, подскажите мне, пожалуйста, как мне доехать до остановки «Авиамоторная»? Мне нужно попасть в питомник мексиканских собак.
Женщина подтянула сумку поближе, будто Олег был грабителем. Она осмотрела его с ног до головы и гаркнула:
- Чего? Каких собак? Ты что, повредился головой? Домой иди, шкет.
- Извините, - обиженно промямлил Олег и отошел.
- Эй, пацан, - окрикнул его запылившейся наружности мужичок. – «Авиамоторная» – это далеко. Но, кажись, троллейбус 36 туда идет. Ты подожди, у кондуктора спросишь.
- Спасибо, - пошевелился Олег.
Через некоторое время к остановке мягко подкатил троллейбус с нужным номером. Двери открылись:
- ДО ЩОРСА В ПАРК! – неслось из динамиков.
В дверях появилась кондуктор:
- Все слышали? В парк едем.
Люди кивали. Олег подошел поближе и спросил:
- Скажите, а я до «Авиамоторной» доеду?
Лицо кондуктора перекосило гримасой ярости. Она очень покраснела и закричала:
- Спросила же! Все слышали? В парк едем, до Щорса!
Олег утер варежкой нос:
- Так я не знаю, ни где этот парк, ни где «Авиамоторная», мне в питомник мексиканских собак надо.
- Не знаешь, не езди вообще! - выплюнула кондуктор. Двери закрылись.
- Ничего себе, неуравновешенная, - покачал головой тот самый мужичок. – Ты, пацан, не боись. 36, вроде, точно туда идет.
Олег отошел и сел на скамейку. Очень болело горло. Он снова утер нос варежкой и стал ждать. Через пятнадцать минут приехал другой троллейбус с номером 36. Он не ехал в парк. Олег просто вошел, взял билет и сел на свободное место.
- Следующая остановка «Бульвар Новаторов», - сказал динамик.
- Объявляют остановки! - отметил Олег с облегчением. Точно не пропущу.
***
Примерно через час динамик возвестил:
- Следующая остановка «Храм в лесопарке», конечная.
- Как конечная? – забеспокоился Олег. – А моя остановка? «Авиамоторная»? Он подбежал к кондуктору и посмотрел на нее решительно:
- Тетенька, а почему «Авиамоторной» не было?
Кондуктор приспустила очки и захлопнула толстый журнал, который держала в руках:
- Мальчик, это вообще не на нашем маршруте. И в другой стороне города.
- Вот ведь! – с досадой вскрикнул Олег. – Вот ведь…
- Потерялся? Не туда уехал?
Олег согласно потряс головой.
- Доедешь до центра сам? Могу полицию вызвать. Ты ведь на «Житомирской» сел, правильно помню?
- Да. Не надо полицию, - поежился Олег. Он вспомнил, что в рюкзаке у него лежит Ксоло. – Я сам доеду, правда. Когда троллейбус обратно поедет?
- Через двадцать пять минут.
- Хорошо.
Он вышел на остановке, огляделся – никого. Очень хотелось пить. В кармане Олег всегда носил пятьдесят рублей – так Рустам научил. Это называлось «неприкосновенный запас» и однажды должно было спасти ему жизнь в критической ситуации. Ощупав купюру, Олег несказанно обрадовался.
На холмике стояла небольшая деревянная церковь. Рядом с ней Олег разглядел небольшую продуктовую лавку-магазинчик. «Вот бы чай продавали горячий», - вздохнул он, - нужно было термос с какао взять с собой.
Поднявшись по дорожке к лавке, Олег подергал дверь и с сожалением обнаружил, что та закрыта.
- Пф… - выдохнул он.
Неподалеку была припаркована большая машина. Рядом нервно переминалась с ноги на ногу молодая девушка. В руке она держала одноразовый стаканчик и мелкими глотками пила что-то горячее. Олег с завистью посмотрел на стаканчик и облизал губы. Несмотря на конец ноября, одета она была странно: туфли, мини-юбка, короткая кожаная курточка. Ветер швырял ее белые кудряшки из стороны с сторону с такой силой, что лица почти не было видно. Прикончив напиток, она подошла к урне, стоявшей около входа в лавку, смяла стаканчик, выбросила и, внимательно посмотрев на Олега, изрекла:
- Пока служба идет, всегда закрыто. Откроют скоро, они там уже допевают, вроде. Я так поняла. Вот пораньше вышла - подышать, а то совсем в сон потянуло. – Она улыбнулась. – Не привыкла еще к этим пениям, прямо выключаюсь. Красиво так, но нудно, если честно. Я уже даже начинаю ждать, когда же на меня снизойдет-то эта благодать и лепота.
Олег ободрился:
- Спасибо Вам, я подожду. Очень пить хочу. Открыли бы, пока троллейбус не поехал.
Он покосился на остановку у подножия холма. Водитель с кондуктором сидели на скамейке, курили одну сигарету на двоих, что-то эмоционально обсуждали, громко смеялись и явно никуда не торопились. Это подуспокоило.
- Вы не знаете, как еще, кроме 36 троллейбуса уехать до остановки «Житомирская»? А еще лучше, как до «Авиамоторной»?
- Мальчик, ну ты даешь. Я откуда могу знать этот район? Я ж только помолиться на машине сюда приезжаю. На бибике, понимаешь? – Она указала пальцем на внушительных габаритов внедорожник.
- Кстати, сегодня какой-то аншлаг на основной парковке, - она махнула рукой куда-то в сторону, - пришлось прямо сюда заруливать, - скривилась она.
Олег завороженно оглядел искрящуюся на солнце машину-красавицу. Она была очень интересного цвета – как топленый молочный шоколад, покрытый блестками.
- На бибике. Понимаю, - вежливо улыбнулся Олег. – На BMW, - уточнил он.
- Точно, а как ты угадал? – изумилась девушка.
- Я не угадал. Вот же. – Олег подошел к машине и указал на логотип.
- А-а-а, - протянула девушка. – Знаешь толк в машинах?
- Вроде бы. Интересуюсь немного. – Олег вновь оглядел машину и, не скрывая восхищения, заметил: - Она у Вас просто супер.
- Ну, спасибо, - улыбнулась девушка. – Мне на совершеннолетие отец подарил. Цвет я сама придумала, назвала его «карий».
- Как глаза. Красивый цвет.
- Угу.
Девушка потрогала корпус машины и на какое-то время задумалась о чем-то своем. Помолчав с минуту, она спросила:
- Мальчик, а ты чай с ромашкой будешь?
- Конечно, буду! – обрадовался Олег и даже подпрыгнул.
- Тогда залезай в машину.
Она достала брелок сигнализации, разблокировала двери и жестом пригласила внутрь. Олег издал звук, напоминающий тот, что издают коты, когда им почесывают за ухом:
- Уррлр… А за рулем можно посидеть?
- Можно. Залезай.
Олег открыл дверь, забрался на сидение и с упоением положил руки на руль.
-Вот это да! - он склонился над рулем и понюхал. – Кожаный. – Правой рукой он дотронулся до переключателя скоростей и взвизгнул от переполнявших эмоций.
Девушка тем временем извлекла из бардачка в точности такой же стаканчик, какой отправила в урну у лавки, положила в него пакетик чая и залила кипятком из автомобильного чайника.
- Держи.
Олег обеими руками взял чай.
- Вот это да! – повторил он. – У Вас в машине прямо дом! Жить можно.
Девушка засмеялась:
- Ну почти дом. Только ванной нет. Но ты прав, я иногда в ней ночую, когда домой идти неохота. Заднее сиденье раскладывается, места полно. У меня с собой всегда одеяло и подушка есть.
- А родители не ругаются?
- Ну что ты. Я ведь не с родителями живу, с парнем своим.
- А-а-а, понятно. С мужем, - протянул Олег.
- Как-то так, да. Вроде того.
Они замолчали. Олег медленно пил горячий чай, ощущая, как он стекает внутрь, шмыгал носом и любовался салоном нежно-апельсинового цвета. Девушка просто смотрела в лобовое стекло с отсутствующим видом. Постучав ногтем по приборной доске, она, все так же глядя прямо перед собой, сказала:
- «Авиамоторная» - это в частном секторе. У родителей дом на Туристской. Я родилась и выросла в том районе. Там еще маленький запасной аэродром рядом. И разные питомники. Есть какие-то для растений, какие-то – для животных. Мне не разрешали ходить туда. А тебе там чего?
Олег очень смутился. Он покраснел, плотно сжал губы и сдавил стаканчик так, что он хрустнул.
Девушка повернулась к нему.
- Секрет у тебя, да? Ничего, у каждого есть секреты. – Она тяжело вздохнула.
- Не то, чтобы секрет. Просто это такое… я только брату рассказал, - потупился Олег. – Я и сам боюсь.
- Хочешь мне рассказать?
Олег посмотрел на дно стаканчика, где оставалось еще немного чая.
- Пожалуй. Я собаку своей мамы нечаянно постирал в стиральной машине. Прямо до смерти. И она у меня в рюкзаке теперь. Я еду на «Авиамоторную», чтобы спросить в приемнике, не дадут ли они мне похожего щенка. Взаймы, скажем. Я очень боюсь, что родители расстроятся, что я не справился с маленькой собакой. А ведь еще большую сам просил все детство. - По его щекам покатились слезы. – Вы ведь не считаете, что я специально ее убил, просто потому что она страшная? Лысая и страшная…
Девушка приоткрыла рот. Она несколько раз моргнула и лишь потом выдавила шепотом:
- Нифига себе. Ого! История, однако…А какая порода была?
- Ксоло… дальше не помню, - Олег вытер мокрые глаза рукавом и допил чай. – Жалко ее так… Хоть она и не моя была.
- Ксолоитцкуинтли, - закончила девушка. Их «ферма» в нескольких кварталах от дома родителей. Несколько моих подруг прямо с ума посходили по ним. Таскают на все вечеринки их в сумках, пока те щенки еще. Потом-то они подрастают. Дорогое удовольствие.
- Дорогое, - буркнул Олег. Вот и не могу купить. По правде, я совсем не верю, что мне взаймы дадут такую собаку, но как иначе – не понятно. Надо попробовать.
- М-да-а-а, - протянула девушка. Она откинула голову назад и уставилась на полоток машины.
Олег поерзал.
- А можно я тоже спрошу?
- Ага, спроси.
- Почему Вы приезжаете так далеко помолиться? Почему сюда? Я думал, молиться можно в любой церкви.
- А тут все просто, - не отрываясь от потолка, ответила она. - Тут батюшка клевый, такой душевный, такие проповеди читает – закачаешься. Мне подруга посоветовала на его представления ходить. Говорит, послушаешь и почувствуешь себя, будто что-то очень значительное для своей души сделала. Только я хожу-хожу, вот уже полгода, наверное. – Девушка наморщила нос и поджала губы так, будто была обижена на весь белый свет. – Чертову кучу времени потратила. Мне проповеди-то нравятся, и даже, как поют. Только я ничего не чувствую. Светик, подруга та, я ей завидую. Приезжает такая раз в месяц: всем поулыбалась, в платочке перед алтарем посидела, за грехи батюшку попросила, а потом в глазах – аж огонь. И живет себе дальше, тусуется. Значит, нашла что-то, зацепило. Всем говорит, сил ей там прибавляется. А мне, парень, ничего не прибавляется, или не понимаю я, о чем слушаю. Врет она, поди, а, может, и нет.
Она обняла себя руками, развернула голову к Олегу и вопросительно посмотрела. Только сейчас он обратил внимание на то, что ее глаза были густо обведены голубым карандашом, хотя на самом деле были цвета кофе. Из-за этого они казались не родными, будто приклеенными к лицу.
- Ты понимаешь?
- Ну да. Обидно. Когда что-то делаешь-делаешь, а оно никому не надо, тебе самому не надо. Зачем же вы повторяете за ней, если не интересно?
- Светка сказала, что надо подождать, когда благодатью озарит. И батюшка тоже говорит, что потерпеть надо, поразбираться, проникнуться. Прийти, говорит, к Богу, в таком молодом возрасте, уже благо. К концу жизни вообще буду продвинутой по части духовности, ага, - усмехнулась собеседница. – Мне б поспать после ночи на ногах, так ведь нет – я сюда, как на работу, ей-Богу – такой вот каламбур… И друзья еще цепляются, и родители: «Ну что? Ездила на службу? О чем было? Как тебе? Понравилось? Проникло в душу?» Им только попробуй сказать, что «нет», начнется… - она злобно махнула рукой и уставилась на двери лавки:
- Да какого они там все еще делают?! – возмутилась она и стукнула ладонью по приборной доске так, что Олег вздрогнул. Он согрелся в машине, начинало клонить в сон. Только вот питомник…
- Спасибо за чай и рассказ. Мне пора, там троллейбус, - указал он в сторону спуска. – Не хочу ждать следующий.
- Погоди ты…
Девушка шумно выдохнула и, запустив пальцы в волосы, некоторое время массировала голову:
- Давай я тебя до «Авиамоторной» довезу?
- Ого! Вот это да! – воскликнул Олег с нескрываемым восторгом. И тут же скис. – Только я Вас не знаю, так нельзя.
- Наташа. Меня Наташа зовут. Уже знаешь.
- Я Олег.
- Отлично. Есть, Олег, хочешь? Поехали еды возьмем и на «Авиамоторную» твою потом? Ты какой-то бледноватый. М, ты как?
Олег попытался взвесить в голове «за» и «против». Получалось тяжело. Одно было неоспоримо – есть хотелось ужасно.
- Было бы здорово, - ответил он и сглотнул слюну.
- О, супер. Давай пересаживаться.
Она выпрыгнула с пассажирского места, обошла машину и открыла водительскую дверь:
- Только, Олежек, у меня просьба есть. Давай-ка твою эту Ксоло или как ее там, где-нибудь потеряем, а то жутковато…
Олег посмотрел на рюкзак, потом на Наташу.
- Похороним, - поправил он ее. – Давайте. – После чего, не выходя из машины, переполз на пассажирское сидение, пристегнулся ремнем и уставился куда-то в одну точку на лобовом стекле.
Наташа тоже забралась внутрь. Помассировав двумя пальцами виски, она, не проронив ни слова, завела машину и плавно тронулась.
Глава 4
Дорога жалась к лесопарку и огибала его полукольцом. Ехали в тишине. В начале пути, когда машина спустилась с церковного холма, Наташа перехватила взгляд Олега – он заинтересованно рассматривал стереосистему: пару десятков разнообразных колонок, то тут, то там закрепленных в салоне, и поблескивающую матовую темно-серую панель управления звуком.
- Включить? Ты какую музыку любишь? Радио есть.
- Не хочу. Извините.
- Ладно… - несколько опешила Наташа.
Машина приближалась к небольшому мосту. Олег прочел на указателе «р. Малая Са» и тут же тронул левой рукой Наташину, лежащую на переключателе скоростей.
- Вот тут остановите, пожалуйста.
Наташа кивнула. Метров за пятьдесят до моста она припарковала машину и включила аварийку:
- Ну вот. А что тут?
- Думаю, Ксоло бы тут понравилось. Тут просторно и вода есть.
Они вышли из машины, спустились под мост и осмотрелись. Речушка оказалась удивительно мутной и темной, словно нефть. Нельзя было сказать наверняка, какая у нее глубина и что лежит на дне. Странно было и то, что по берегам, сколько глаза видели, не росло ничего, даже камышей.
Наташа поежилась:
- Как в фильме ужасов прямо. Или как в этой вот – зоне отчуждения.
Олег отошел на несколько шагов и обернулся:
- А что это – зона отчуждения?
- Не знаю толком. Только там все повымерло и выглядит, как то, где мы сейчас. Может, пойдем отсюда?
- Скоро пойдем. – Олег пробрел еще чуть поодаль, снял рюкзак и поставил его на землю. Он присел на корточки и попытался сдвинуть достаточно большой камень, но тот был слишком тяжелым. Наташа, глядя на это, только вздохнула и подошла ближе:
- Давай вместе.
Они сдвинули камень. Олег пальцами разрыл под ним мокрый ил и песок и выбросил несколько пригоршней. Вытерев руки о куртку, он расстегнул рюкзак и достал полотенце, в которое была завернута собака.
- Ой, Олежка, давай быстрее. У меня мурашки по всему телу, - еле выдавила Наташа. – И чем я только занимаюсь?..
Тот не обратил внимания. Он бережно положил Ксоло в ямку и, взявшись за края камня, посмотрел на Наташу. Пыхтя, они вернули камень на место и немного отошли.
- Спасибо, - ровно сказал Олег. – Я бы один не справился.
- Да уж.
- Знаете, она, наверное, такая злая была, потому что ее только для вида заводили, и никто не относился к ней, как к живой. Даже мама моя… Мне, когда врут, тоже хочется под полку спрятаться, потому что злюсь и обидно.
- Спрятаться, - с горькой улыбкой повторила Наташа. – Так просто.
- Да.
- Может, надо что-то сказать? Или крестик поставить?
- А зачем собакам крестик? Разве их крестят? Чтобы что?
- Есть же правила какие-то. Только я вот не вожу с собой инструкцию, как собак хоронить, - попыталась пошутить Наташа, но, столкнувшись с серьезным взглядом Олега, потупилась и замолчала.
- Не хочу крестик. Мне и так все нравится.
- Получается, ты всегда что ль делаешь то, что хочется? – недоуменно вскинула брови Наташа. – Безо всяких правил?
- Не знаю. Наверное, но не всегда. Бывает, что переделать уже не получается, и остается лишь знать, что все не так, как я хотел.
- Счастливчик, - вдруг улыбнулась Наташа и взяла Олега за руку. - Пойдем?
Олег крепко сжал ее руку. Между пальцами они оба ощутили песчинки.
- Пойдемте. А можно мне пончиков с черничным джемом?
- Конечно. Хоть мамонта ногу достанем.
Наташа тыльной стороной ладони быстро вытерла катящуюся слезу.
- Ты не обращай внимания, ладно? И еще называй меня на «ты», как старшую сестру. Просто Наташа.
Олег отпустил ее руку и бегом вернулся за валявшимся на земле рюкзаком. Набросив его на одно плечо, он пробежал мимо девушки и начал подниматься к дороге:
- Догоняй, Наташа!
- И догоню!
Глава 5
В ближайшем супермаркете были куплены две коробки пончиков. Все до одного съели в машине в торжественной тишине, запивая горячим ромашковым чаем.
Расправившись с едой, Наташа положила руки на руль и посмотрела на наручные часы:
- Ну что, готов ехать в питомник?
- Не то слово.
Машина мягко покатилась. Некоторое время каждый был погружен в собственные мысли. Наташа приоткрыла окно, вдохнула холодного воздуха и снова закрыла.
- Олежка?
- А?
- Можно я тебе еще расскажу? То есть, совет спрошу? Или пожалуюсь? В общем, можно?
- Можно.
- Оххх, - произнесла Наташа и удивленно покачала головой. Что именно ее удивило, так и осталось для Олега загадкой.
- Представляешь… - продолжила Наташа, - хотя, ты же маленький еще. Поймешь ли?.. Ну, моя жизнь была совершенно не духовна. Я уже все попробовала, а душе ничего не нужно, ничего не хочется. Вот мне двадцать четыре. Университет закончила, друзья, родители здоровы. Мы не близки, конечно, совсем разные, но все-таки. Деньги есть, я почти во всех странах Европы была, в Америке – тоже. Там люди. Мне совсем не понятно, чего так рвутся много путешествовать.
Наташа покосилась на своего слушателя, будто опасалась, что сболтнула что-то лишнее или грубое. Олег разжал и сжал маленькие кулаки, немного встряхивая, будто был на спортивном соревновании и болел за любимую команду. Наташа сглотнула:
- Волнуюсь… Так вот: я уже и мужа этого своего, и подруг трясла, ну в том плане, чтобы они мне подсказали, чем бы мне заняться таким, чтобы занимало и увлекало? И чтобы это делало меня лучше. Нет, ты не подумай, что у меня огромные амбиции вроде мир спасти или президентом стать, или художником всемирно-известным. Просто, как бы объяснить, хочется вставать утром и спать ложиться, побыв полезной. Если не для других полезной, так хоть для себя. Пустота внутри такая присосалась, что от самой себя противно. Странно это, я ребенком когда была, думала, что я умная, симпатичная, и уж никак не представляла, что этот вот «кризис среднего возраста» меня одолеет, да еще и преждевременно.
- И что они сказали? – Олег замер в ожидании.
- Светка про церковь эту вот сказала. А остальные - ничего. Оцени, да? Ничего! Они, как сговорились. Делай, говорят, то, что нравится. Вот ведь дураки! Я ведь про это у них и спрашиваю совета – что мне может понравиться, чтобы я этим занималась и развивалась. Откуда я знаю, что мне нравится. Они не дальние какие-то для меня, знают меня со стороны. Сложно помочь, что ли? Не понимаю… Обиделась на них. Некоторые вообще сказали, что раз пустота внутри, надо ее ребенком заткнуть. – Наташа покраснела и сильнее сжала руль. – Ты ведь знаешь, откуда дети берутся?
- А то.
- Уф…
Наташа сбавила скорость, вытащила из кармана куртки мятый бумажный платок и по очереди, отпуская то одну руку от руля, то другую, промокнула глаза.
- Извини, парень. Я что-то раскисла.
Олег сочувственно посмотрел на нее.
- Ничего совсем. Наташа? А что тебе нравится делать?
- Ты серьезно?
- Очень.
Наташа несколько раз опасливо глянула на Олега и, переведя взгляд на дорогу, начала перечислять:
- Читать про животных. Листочки разные рисовать, особенно на полях в тетрадках. Одежду для кукол придумывать. На губной гармошке играть.
- Вау. Правда?
- Угу. – Наташа сжала руль так, что костяшки побелели.
- И я люблю рисовать в тетрадках. На каждом уроке что-то вывожу, - довольно заметил Олег. - А еще?
Наташа усмехнулась:
- Ой, ну еще сладкое люблю, вообще есть люблю, гулять по городу, нюхать кофе, а вот пить его – так себе, смотреть передачи про ремонт, петь, когда моюсь. А больше всего – машины чинить, меня старший брат научил. А! Как же я забыла? И спать. – Наташа повернулась к Олегу и рассмеялась.
Олег захлопал в ладоши и показал Наташе большой палец:
- Вот это ты супер! Ничего себе! Столько всего любишь!
- Кроме в машинах поковыряться, дружок, это все любят. Я не особенная.
- Ну и что?
- Ты о чем? Я же тебе говорю: все, что мне нравится, весьма банально. Оно ничем не выделяется. Оно не делает меня заметной среди других. И еще оно какое-то все бесполезное.
- Как это? Ты ведь это любишь. Значит оно делает тебя тобой. А это очень полезно.
- Э-э… А зачем я? Такая вот неособенная?
- Ты мне, знаешь, как помогла, Наташа? – Олег раскинул руки в стороны, - вот как! Спасибо тебе. Неправда это, ты особенная.
- Да ладно тебе, мне не сложно. – Она тряхнула белыми кудряшками. – А раз мы на машине, то мне вообще в кайф. – Она откинулась на спинку сидения и с улыбкой что-то неразборчиво промурчала.
Через некоторое время мелькнул указатель «Авиамоторные доки».
- Объехали город по кольцу, - пояснила Наташа. – Скоро на месте будем. Тут частный сектор уже вот-вот начнется и разные палисадники-питомники. Еще где-то тут была парочка садовых центров. – Наташа повертела головой. – Давненько я сюда не заруливала.
Олег притих. Изредка он вытягивал шею и смотрел на бегущие линии дорожной разметки.
- Ты чего?
- Боюсь. Вдруг ничего не выйдет?
- Так, вроде, успеваем же?
- Да…но у меня денег совсем нет. Вдруг они посмеются только?
- А… денег. Ммм... Ты, Олежка, не боись. – Наташа улыбалась. Оторвав руку от руля, она, не глядя, взъерошила Олегу волосы и вернула ее на место. – Нормально все будет.
Олег в ответ закашлялся и поглубже вжался в сидение.
Глава 6
Минут через двадцать Наташа остановилась перед железными воротами, на которых красовался красочный плакат: маленькая девочка сидит на полу и с восхищением вынимает из корзины своими пухлыми ручками щенка породы ксолоитцкуинтли. Не узнать это лысое существо с торчащими волосками по всей голове было бы слишком сложно.
Наташа и Олег вылезли и машины. Начинало темнеть.
- Пошли, - деловито сказала Наташа и взяла мальчика за руку. – Если будут спрашивать, отвечай, что я твоя старшая сестра. Олег смолчал и лишь послушно шел рядом.
Наташа постучала в ворота. Из-за них послышался бодрый лай. Приоткрылась служебная дверь из-за которой появился пожилой мужчина в длинной шубе:
- Чем могу помочь?
- Я с братом приехала собаку выбрать, - ответила Наташа.
Мужчина вежливо улыбнулся:
- Проходите тогда, конечно. У нас разного возраста есть сейчас.
- Брат сам выберет. Его собака будет. Правда?
Олег испуганно посмотрел на Наташу, но та уверенно кивнула.
- Да, - выдавил из себя мальчик.
- Заходите, пожалуйста. – Мужчина в шубе жестом пригласил пройти на территорию питомника.
Наташа пропустила вперед Олега. Немного отстав, она поманила пальцем владельца и шепотом спросила:
- Кредитки принимаете? Надо, чтобы незаметно, улавливаете? Подарок для брата.
- О, конечно, - грудным теплым голосом заверил ее мужчина. – Все в лучшем виде. К собаке прилагается переноска. Пока мальчик с ней возится, оформим документы.
- Вот и славно. – Наташа пристально изучила плакат на воротах, сунула руки в карманы и вошла внутрь.
***
За забором располагалось несколько совершенно одинаковых ухоженных двухэтажных строений.
- Вот тут живут наши «мамы» с щенками, - пожилой господин указал рукой на тот, что располагался с левого края. – Во всех остальных собачки уже повзрослее и могут без матери находиться. Сами кушают уже. Вы какого возраста бы хотели посмотреть?
- Мне нужно, чтобы это была девочка, - подал голос Олег. – И еще чтобы у нее были пятна на теле. И волосы на голове торчали.
Мужчина улыбнулся и обратился к Наташе:
- Предлагаю вам с братом пройти в административный корпус. Он в конце этой дорожки, дойдете сами? Я принесу несколько щенков.
- Конечно, справимся.
- Секретарь предложит вам горячие напитки. – Мужчина подобрал полы шубы, развернулся и быстрым шагом направился в сторону одной из построек.
Наташа кивнула головой в сторону домика со светящейся надписью «администрация». Олег несколько секунд пристально смотрел на нее, кусая губы.
- Я все слышал. Ты хочешь купить собаку для меня.
- Хочу.
- Почему? Это ведь…как миллион, только поменьше. Но много. У меня мама, когда говорила, сколько Ксоло стоит, нервничала.
- Олег… Я хочу купить эту собаку для тебя, потому что у меня есть деньги, а ты хороший парень.
- Но это не честно…
Наташа присела перед ним на корточки. Голубой карандаш вокруг глаз почти полностью стерся.
- Честно. Потому что, знаешь, чего? Ты мне помог. Вот так – Наташа раскинула руки. – Руки, надо сказать, у меня подлиннее твоих будут. Согласен?
- Угу, - улыбнулся Олег.
- Так что, я еще и в долгу?
- Нее, прощаю, - засмеялся Олежка.
- Вот выручил. Идем уже. – Наташа выпрямилась, взяла мальчика за руку и твердо двинулась к «администрации».
Одновременно с ними из-за угла вывернул знакомый господин. И как успел там оказаться? Перед собой он толкал странное приспособление, похожее на большую многоярусную детскую коляску.
- Вот, малышей везу вам показывать, - не без гордости в голосе объявил он. – Все от титулованных родителей. Пройдемте.
На порог вышла женщина точно в такой же шубе до пят, что и господин. Она замученно улыбнулась и жестом пригласила всех войти.
Внутри располагался большой холл, стены которого были сплошь увешаны дипломами и фотографиями разных лысых Ксолов и Ксолей. На многих из этих снимков собак обнимали дети. Животные смотрели в камеру так заискивающе и проникновенно, будто обладание таким существом гарантировало мировое владычество, на самый крайний случай – честь и престиж владельца. Вдоль стен были разоставлены диваны, покрытые мохнатыми пледами «под зебру», что делало их тут совершенно неуместными. Посередине холла распластался огромный стол, заняв собой чуть не треть помещения.
- Галя, три кофе сделай, - распорядился мужчина.
- Я буду травяной чай, - безэмоционально заметила Наташа и села на один из диванов.
Господин неопределенно мотнул головой и начал распаковывать привезенную «коляску», одного за другим доставая щенков и выпуская на этот громадный стол. Женщина немного потопталась, обдумывая что-то свое, и юркнула в неприметную дверь в конце холла.
- Ух ты! Так вот он для чего такой здоровый - стол! – Олег подбежал поближе и вцепился в его край. К нему тут же ринулось несколько щенков, радостно повизгивая. Олег сделал несколько шагов назад, протер глаза кулачками и с широченной улыбкой обернулся к Наташе:
- Они все, как та! Представляешь? Вообще не отличить! Никому и в голову не придет, что это другая. О! У этой особенно усы по всей голове торчат, - он показал на одну из собачек.
Наташа приложила палец к губам в знак того, что не стоит болтать про ту историю, где собака должна на кого-то походить. Олег зажал рот ладошками, подсобрался и поинтересовался у господина уже куда более серьезным тоном:
– Это девочка?
Мужчина подозрительно зыркнул. В холле было тепло, но он не только не снимал шубу, а, напротив, закутался в нее посильнее.
- Да, - с масляной улыбкой ответит тот. – Хороший выбор, молодой человек. Родители – чемпионы прошлого года. Ее зовут Шарлотта Баташ Пироскино О’Гок.
Олег выпучил глаза:
- А эту как зовут? – он показал на другого щенка.
- Это тоже девочка. Настурия Ногокану Гондстоун Бморстим.
- Круто! А эту?
Господин нахмурился. Олег, заметив это, очень смутился.
- Извините. Но это так круто, что вы всех их знаете по имени. По такому имени.
- Ничего, юноша. – Густые брови мужчины расправились и его лицо вновь приобрело благожелательный вид. – Это, как вы понимаете, моя работа.
Наташа встала и покашляла, привлекая внимание. Подойдя к столу, она обвела взглядом копошащихся и повизгивающих щенков.
- Олежка, так Шарлотта, значит, лучше всех?
- Думаю, да. Она подойдет.
Наташа посмотрела в лицо мужчине:
- Брату нравится. Мы возьмем.
- О! Прекрасно, - обрадовался тот и почему-то засунул руки в карманы шубы.
В этот момент неприметная дверь отворилась: вошла Галина с подносом, на котором дымились три чашки. Следом за ней вошел молодой парень в хозяйственном комбинезоне, неся, прижимая к груди, что-то большое и мягкое, обернутое в безразмерную застиранную простынь. Галина подошла, все так же молча предлагая гостям напитки. Парень присел на крайний от двери диван и кивнул пожилому мужчине. «Подожду», - чуть слышно сказал он.
Наташа взяла чашку для себя.
- Давайте оформим покупку. Мы торопимся.
Мужчина подскочил к небольшому письменному столу и вытащил бумаги и терминал для оплаты кредитной картой:
- Да-да, конечно. Это договор. Заполнить нужно в трех экземплярах. А моя помощница принесет сумку-переноску для вашего нового члена семьи и ветеринарный сертификат. Все вместе займет около двадцати пяти минут.
Он обратился к Галине:
- Оставьте это тут, - он кивнул на поднос. – Шарлотту приобретают. Подготовьте все в лучшем виде.
Женщина поставила понос, подошла к столу, на котором играли щенки, и подхватила Шарлотту широкой ладонью. Олег восхитился:
- И вы тоже всех их знаете?!
- Конечно, - женщина улыбнулась и почесала щенку нос. – Каждого из них своими руками принимала.
Господин шумно вздохнул и одарил Галину колючим взглядом. Она не стала испытывать терпение начальства и быстро вышла все в ту же странную дверь в конце комнаты: когда открыта - дверь, как дверь, а как закрывается - от стены не отличить.
- Олежка? – Наташа подошла к нему и отдала свою кружку. – Дело есть. Ты можешь в машине посидеть, пока я тут бумажки заполняю?
- Могу. Но почему? – он сделал из чашки большой глоток и удивленно смотрел на девушку.
Наташа дернулась:
- Потом скажу, ладно? Или не скажу. Так надо. – Было заметно, что она и рада бы ответить, да слов не находится. Собравшись с мыслями, она вытащила ключи и подала мальчику. Указав пальцем на большую кнопку на брелоке, спросила:
- Знаешь, что такое?
- Сигнализация.
- Точно. Один раз давишь – она пискнет. Второй раз давишь и услышишь, как в машине двери разблокируются. Залезай сразу, не мерзни. Заблокируй двери сразу, там на руле есть кнопка с красной чертой. Только без меня не уезжай, да? Справишься?
- Вроде бы, да. – Олег взял ключи, многозначительно покрутил их на пальце и зажал в ладони.
Наташа перевела взгляд на господина в шубе:
- Его выпустят с территории?
- Без проблем. – Он подошел к двери и толкнул от себя. В комнату устремился холодный воздух. – Мальчик, от здания администрации по дорожке прямо к воротам иди, не сворачивай.
- Помню, - кивнул Олег. – Мы так пришли. - Он сделал из чашки еще один большой глоток, поставил ее на стол и вышел на улицу.
Глава 7
Мужчина разложил на столе три аккуратные стопки бумаг. Наташа достала паспорт из внутреннего кармана куртки и присела ознакомиться с документами. Холл с переменным успехом заполняли два звука: шуршание страниц и мерное постукивание пальцев о подлокотник дивана того парня, что сидел в конце комнаты, обнимая свой тряпичный кокон.
- Руслан Александрович? – тихо подал парень голос.
- М? – сердито отреагировал господин. – Сашка, ты тут еще, оказывается.
- Тут. Я это… по делу вчерашнему. Вы что решили? Скажите, да я пойду.
- По какому делу?
Парень в полной тишине поскреб ногтем подлокотник, покосился на Наташу, встал и аккуратно выставил перед собой сверток:
- По этому вот. Вчера подкинули. Вы еще сказали, не кормить, пока не посмотрите. Я вижу, вы очень заняты, я воды дал и банку консервов вскрыл. Можете из зарплаты моей вычесть. Когда будете смотреть?
- Неси уже, - недовольно промямлил мужчина и чинно присел в метре от Наташи.
Парень подошел, размотал тряпку и на вытянутых руках протянул полусонного щенка. Мужчина брезгливо поморщился:
- Чего принес-то? Сам что ли не видишь, что это помесь? - он двумя пальцами взял собаку за ухо и тут же отпустил. – Уши не купированы. Пропащая особь.
Наташа подняла голову и не смогла сдержать улыбку: щенок был достаточно крупный и очень пушистый.
- А кого помесь? – спросила она у мужчины.
- Да тут от овчарки что-то, от корги, от колли даже. Ужас…
- Мне нравится, - пожала плечом Наташа. – Милый.
- Милая девушка, - холодным голосом заметил мужчина, - эту собаку не продать. К тому же, мы не знаем, больна ли она. В любом случае, это не та порода, которой занимается наш питомник. Поймите, уделить внимание всем мы не можем. - Он еще раз осмотрел щенка и брезгливым полушепотом изрек заключение себе под нос: - Бесполезный.
- Сашка, - обратился он к парню, - к сожалению, его туда. Ты понимаешь? Туда. Как обычно. – Однако никакого сожаления в его голосе Наташа не услышала. – И прибери тут, пожалуйста. – Он указал рукой на стол.
Парень грустно кивнул, подобрал тряпку, обернул ею собаку и положил в «коляску» на нижний уровень. Затем по одному он перенес щенков ксолопороды и уютил их на верхних площадках. Проверив, достаточно ли плотно укутано приспособление, он вытолкнул его в основную дверь и вышел следом.
- Извините нас, - господин приложил руку к груди. – Много подкидышей. Люди почему-то считают, что мы благотворительный центр.
- Понимаю, - ответила Наташа и быстро расписалась во всех трех экземплярах. – Всем от вас только и нужно, чтобы вы спасали жизни каких-то уродов, да? – Она погрызла колпачок ручки и вызывающе посмотрела на мужчину.
- Нечистокровных особей. – Он взял документы и пробежал их глазами. – Наталья Васильевна, если вы готовы оплатить покупку, - прошу. – Он пододвинул терминал к краю стола и набрал нужную сумму.
Наташа вытряхнула из небольшого пластикового отделения в паспорте кредитную карточку, приложила к терминалу и ввела пин-код. Пока терминал, треща, печатал чек, из стены материализовалась Галина. В одной руке она несла домик-переноску, в которой озадаченно рычала Шарлотта, во второй – пакет с фирменной символикой питомника. Подойдя к столу, она поставила на него домик и протянула Наташе пакетик:
- Документы на собаку, девушка. Ветеринарный сертификат, брошюра о родителях, родословная, именной сертификат, информация о выставках, телефоны и адреса клиник-партнеров. Гарантия на собаку полгода.
- Спасибо, Галина. Вы свободны. – Мужчина забрал из ее рук документы.
Галина кротко улыбнулась. Она подошла к домику, просунула палец сквозь прутья и разрешила щенку немного его погрызть.
- Ай, красотка. Давай, не болей на новом месте. – Она высвободила палец. – Отдай уже. Мне пора идти.
Ни на кого не глядя, Галина расправила плечи и вышла из комнаты через дальнюю дверь на этот раз оглушительно ей хлопнув.
Мужчина никак не отреагировал. С непоколебимым видом он оторвал чек с терминала, пристально изучил и сложил лицо в такую широкую улыбку, на какую только оно было рассчитано.
- Вот ваша семья и стала счастливым обладателем уникального животного. Надеюсь, Вам все понравилось. – Он взял один экземпляр договора и вложил в пакет с документами.
- Исключительно все. – Наташа встала, забрала из рук владельца документы и подняла со стола переноску. – Будьте добры, не провожайте. Дорогу я помню.
- Как изволите, Наталья Васильевна.
Глава 8
В бардачке машины Олег нашел разное и интересное: гаечные ключи, инструкцию к автомобильному чайнику, новенький набор каких-то маленьких, но явно электронных штук. Он и не заметил, как пролетело время. В окно машины постучала Наташа. Олег с чувством и расстановкой дважды нажал кнопку на брелоке. Наташа открыла заднюю дверь и поставила на сидение переноску. После чего заняла водительское кресло и опустила лицо на руль.
Олег глазел на щенка, который лежал на животе и тихонько порыкивал.
-Получилось, - прошептал он. – Наташечка, у тебя получилось! Наташа?.. Ты где? Ты жалеешь, да?
Наташа села прямо и скосила на мальчика глаза:
- Нет же, не в этом дело. Подустала что-то. Да и свои заморочки одолели. Знаешь ведь, когда ерунда какая-то в голове крутится-вертится, покоя не дает.
- Не уверен, - протянул Олег. – Примерно только знаю.
- Да…и не надо тогда представлять. Поехали? До дома тебя подкину. – Наташа торжественно взглянула на часы на приборной панели:
- Прикинь, мы даже до прихода твоих родителей успели. Приключение…однако.
- Вообще, - тихо добавил Олег. – Мы на «Житомирской» живем.
- «Житомирская»… - Наташа задумалась, принимая решение о маршруте. – Погнали. Ой, Олег, есть вопрос важный.
- Давай.
- Ты вообще собак-то любишь? Я все понимаю, от родителей влетело бы по первое число за утопленницу, но ты-то сам как к животным? Вроде, говорил, что хотел собаку?
- Я всегда хотел собаку, - вздохнул Олег. – Овчарку. – Он оглянулся на домик на заднем сидении и с тоской повернулся обратно.
– Это тоже собака, но она не моя. У овчарки, у нее глаза… - Олег спрятал руки в рукава, - карие. Да, карие и добрые. Звали бы Том.
- Чего не завел?
- Родители…
- Жестко они. Себе так принесли. Сразу удобно и можно стало. – Наташа издала звук, напоминавший «пррр», вставила ключ в зажигание и резко повернула.
Машина заурчала. Наташа коснулась руля, словно проверяя собственные силы, и, покачав головой, опустила руки на колени, обдумывая что-то непростое, даже тяжелое. Олег тихонько ждал.
«Выгрузив» решение внутри своего процессора, Наташа заглушила двигатель, вытащила ключи, отдала их Олегу и попросила:
- Еще посиди один, пожалуйста. Не знаю, сколько, но не долго, наверное. Обещаю, мы успеем до прихода родителей твоих.
Олег растерянно согласился:
- Да… - Он встал коленками на сидение и повернулся к переноске. – Я ведь не один. Ксоло тут. Я ее порассматриваю пока. Жить вместе будем.
- Заблокируйся только снова. – Наташа кивнула на руль, затем поспешно вышла из машины и направилась в сторону питомника.
Олег нажал на кнопку с красной полоской, компьютер с мелодичным звуком заблокировал двери. Щенок поднял голову и заскулил. Олег перебрался на заднее сидение и вплотную приблизил лицо к прутьям:
- Ну, привет, Ксоло. Тебя так зовут.
***
Через двадцать минут вернулась Наташа. Она, как и в первый раз, постучала в окно. Как и в первый раз, она открыла заднюю дверь. Только на этот раз она скомандовала:
- Олежка, двигайся давай, у меня тут вообще-то сумка с собакой. – Наташа загадочно улыбалась. Она поставила на заднее сидение еще одну переноску, только кто в ней, нельзя было разобрать – слишком много какой-то линялой тряпки. Наташа села за руль.
Олег робко тронул ее за руку:
- Кто там?
- Там Том, Олежка. Твой Том. У него и правда карие глаза, я проверила.
Олег сглотнул плотный ком в горле:
- Там Том?
- Да. Погнали уже на «Житомирскую». Знакомьтесь.
Наташа завела машину и бодро тронулась.
Глава 9
- Куда теперь поворачивать? – поинтересовалась Наташа.
- Вон тот дом из белого кирпича – это мой, - высунулся из-за ее спины Олег.
Через несколько минут Наташа остановила машину около дома Олега:
- Дальше не поеду. Тебе лучше пешком пройти немного – не хочу пересудов, что ты с какой-то непонятной женщиной на машинах разъезжаешь. Согласен?
- Точно. Соседи постоянно в окна пялятся… Спасибо.
- Донесешь?
- Да.
Они вылезли из машины. Наташа достала «домики» и поставила на землю. Оба замолкли.
- Наташа? А я никогда не был в церкви на службе, да так, чтобы еще и пели.
Та в ответ пожала плечом.
Олег взялся двумя руками за ручки переносок:
- Я пойду. Скоро родители вернутся.
- Конечно, давай.
- Я точно тебе ничего не должен?
- Неа. Мы ведь договорились.
- Не знаю, что сказать.
- Не говори.
Олег кивнул, поднял щенков и быстрым шагом направился к подъезду.
Сзади раздался звонкий «бип». Олег обернулся. Из окна машины высунулась Наташа:
- Эй, Олежка! С наступающим Новым Годом!
Он улыбнулся и крикнул в ответ:
- И тебя с наступающими праздниками!
Наташа поправила волосы и помахала рукой:
- Ты приходи на службу. Сам знаешь, куда. Поют каждый день. Но только если будешь очень хотеть, ладно? Походу, там либо ты лепоту в себе уже приносишь, либо она не появится никогда от этого, как ни удобряй.
- Наташа, а ты придешь?
- Не знаю.
- Ладно, - спокойно ответил мальчик.
Стеклоподъемник пополз вверх, зарычал двигатель. Машина резко сдала назад и уехала. Олег услышал, как зашевелились собаки и поспешил в тепло. Он точно знал, что нужно сделать дома – выбросить миску с надписью «принцесса». И, конечно, позвонить Рустаму. Хороший все же совет дал про приют – брат плохого не посоветует.











И ты тоже
Глава 1
Сегодня у Максима было 4 урока: рисование, чтение, русский язык и природоведение. Все они уже закончились, и уже около двадцати минут он был полностью не свободен от мыслей, чем ему теперь заняться. Дома говорили – это «свободное время», «счастливое время», «делай, что хочешь». Но Максим знал, что все сложнее.
Он точно знал, чего хочет от него мама. Дома говорили, что хотеть нужно учиться на «А» (в гимназии это было самой высокой оценкой), еще нужно хотеть посещать уроки скрипки, а после них хотеть приходить домой очень быстро, чтобы бабушка успевала уйти на работу к пяти и передать Максиму двухлетнюю сестренку Аленку.
Бабушка работала гардеробщицей в театре, это было важно для нее. Когда она возвращалась поздно вечером, она улыбалась. Не говоря ни слова, запиралась в своей комнате и не выходила до следующего утра. Наверное, это то, чего она хотела.
***
Год назад, в мае, когда Максим заканчивал первый класс, мама второй раз вышла замуж, и они все переехали в центр города, к Михаилу Руслановичу.
Бабушка тогда сказала «вот и хорошо». И еще сказала, что самый первый серьезный коллектив в жизни человека – это школьный класс, и его ни в коем случае нельзя бросать. К тому же, так удачно сложилось, что по старой прописке Максима зачислили в языковую гимназию (она располагалась на выезде из города и занимала суммарно со всеми постройками и спортивными сооружениями несколько кварталов). В общем и целом, причин для перевода мальчика в местную школу не нашли и решили «не калечить парню психику» переводом в другой класс.
Вместе с основной школой мама тогда отвела Максима в музыкальную, на класс скрипки. О том, чтобы сменить музыкальную школу тоже и речи быть не могло, ведь педагога так тщательно выбирали.
От гимназии до нового дома ходил скоростной трамвай. Его маршрут составлял 43 минуты. Максиму было все равно, ездить один он привык почти сразу. А вот Максима Руслановича называть папой так и не привык.
***
Часы в школьном вестибюле показывали 12:47. До музыкальной школы было рукой подать, всего три перекрестка, урок начинался в 14:00. Это значило, что у Максима еще целый час «свободного времени», в течение которого он может быть «абсолютно счастливым и свободным». Он надел рюкзак, тщательно отрегулировал его лямки, взял футляр со скрипкой.
Учебный год в обеих школах почти закончился. На улице пахло какими-то свежими листьями, и гудели какие-то насекомые. Аленка считала, что все насекомые – это масски зукы (майские жуки). Действительно, май ведь на дворе, все жуки потому и майские.
***
Родного отца Максим помнил, но очень плохо. Тот был гитаристом. Где-то очень глубоко в воспоминаниях мальчика хранилась картинка: папа сидит в кресле, играет, прикрыв глаза. К нему подходит мама, касается плеча. Папа одной рукой держит гитару, второй привлекает к себе маму и сажает к себе на колени. И оба они смотрят на него, Максима. А он смотрит на них.
***
Сам Максим хотел танцевать. Иногда, когда взрослые возвращались с работы и все садились ужинать, он пытался поговорить с ними. Однако любой разговор заканчивался одинаково: трехголовый Змей-горыныч с головами мамы, бабушки и Михаила Руслановича изрыгал насмешки.
Последний такой разговор был вчера. Очень неприятный. Максим поежился от внутреннего холода, несмотря на яркое майское солнце, вспоминая вчерашний вечер:
- Не для пацана хобби ты выбрал.
- Друзья ж смеяться начнут, ты не подумал, что ли?
- Как девчонка, ей-богу.
- Когда подрастешь, на тебя трико в облипончик натянут и так плясать заставят – красиво? Нравится, что ли? Это ж позорище.
- На скрипке наигрался уже? Бросаешь, да? А как же учительница твоя по музыке? Вкладывала в тебя силы и знания. Самому-то два года не жалко? Может, ты способный окажешься?
- А когда выяснится, что я способный или неспособный? – спрашивал Максим. – Как понять, когда уже можно не ходить на скрипку?
Никто не знал. Михаил Русланович предположил:
- На это время нужно. Точно больше, чем два года. Я, Максимка, в детстве на фортепиано ходил, меня мать водила. Так мне в пятом классе учительница сказала, что я посредственно играю. Предложила решать - заниматься дальше или нет. Мать разрешила тогда на занятия больше не ходить, послушала грамотного педагога.
- И Вы стали ходить туда, куда вы хотели? – сосредоточенно задал вопрос Максим.
- Типа того, - засмеялся Михаил Русланович. – Стал по улицам шарашить, гулять, друзей назаводил во дворе.
Мама строго посмотрела на него, вскинула брови и приложила указательный палец к губам, мол, не надо при ребенке так говорить.
- Понятно, - вздохнул Максим. – Только я не хочу новых друзей заводить во дворе. Мы тут год живем, я особо никого еще и не видел. Я бы танцевать хотел…
- Максим, не начинай, ладно? – раздраженно отрезала мама. – Хочешь танцевать – в ванне перед зеркалом кривляйся.
- Ну мама! – расстроился мальчик, - почему? Я могу и на танцы, и на скрипку ходить, если это важно для тебя.
- Учиться за тебя кто будет? - вспылила бабушка. - Это сейчас ты в начальной школе, потом сложнее будет. А ты собираешься по кружкам пропадать. Будь серьезнее.
- Я серьезный, - еле сдерживая слезы, ответил Максим. – Я фильм посмотрел про Билли Элиота. Он тоже мальчик был, и его отец вовсе не хотел, чтобы он танцевал. Зато потом помог сыну и очень гордился им. В конце фильма Билли стал настоящим танцором и над ним никто не смеялся.
- Сынок, - мать почти сочувственно на него глядела, - ты не Билли Элиот. Ты Максим Горшков. Танцуй дома, а? Тебе ж никто не запрещает, правда? Только вот портить себе жизнь не надо.
Максим чувствовал себя плохо. И очень беспомощно.
- Но вы ведь ходите на те работы, которые вы сами выбрали? Которые вам нравятся? Вы не спрашивали ни у кого, можно ли вам туда ходить? Или спрашивали? – прошептал он быстро и очень испугался собственных слов.
- Так. Достаточно, – бабушка встала и с грохотом задвинула табуретку под стол. – Видишь, что творится? – она гневно смотрела на мать. – Я тебе говорила тогда, что смотреть надо, от кого рожаешь. Генофонд, вон, повылазил, творчества ему захотелось, одной скрипки уже мало. Завтра, глядишь, гитару затребует и в переход метро плясать пойдет.
Губы бабушки были почти белыми и подергивались. Посверлив взглядом каждого, она молча развернулась и вышла с кухни.
- Гитару мне не надо, - пошевелился Максим. Он подтянул руками свою коленку к груди и обнял ее.
- И мне не нужно, - почему-то сказал Михаил Русланович.
- Вот и славно, мальчики, – мама несколько раз качнулась на табуретке. Туда-сюда. – Вот и славно, - повторила она. – Максимка, пойди к сестре, посмотри, как она?
Максим встал. Мама тоже.
- И к бабушке зайди, извинись перед ней.
- За что?! – возмутился Максим.
Мама посмотрела ему в лицо и, глубоко вздохнув, ответила:
- За свое поведение. Разве ты не видел, как она расстроилась?
- Но я не расстраивал ее! – не унимался Максим. – Она сама себя расстроила. Я же не виноват, что у меня другой папа, а не Михаил Русланович.
- Максим, - как можно спокойнее попыталась сказать мама, - ты знаешь, что нужно извиниться. Иначе как с бабушкой разговаривать?
- Ну ма-а-а-ам?! – мальчик затопал ногами от возмущения. – Я не понимаю, за что я извиняюсь. Мне тоже обидно от бабушки, но она за свое поведение не извиняется никогда. Ни перед кем. Мама! А если через семь лет, когда Аленке будет девять лет, как мне сейчас, и ты выйдешь замуж за кого-то еще, то бабушка будет и про нее говорить «смотреть надо, от кого рожаешь»?
Мама медленно опустилась на табуретку и испуганно посмотрела на Михаила Руслановича. Тот встал, подошел к Максиму и, взяв за руку, присел возле него:
- Никто не знает, парень, что она будет говорить. Только я не хочу, чтобы твоя мама еще за кого-то замуж выходила. Мне нравится, что мы вместе с ней, тобой и Аленкой.
- Мне тоже вроде нравится, - ответил Максим и стер кулаком слезу. – Только извиняться я не буду, – и, подумав, добавил: - Сегодня точно не буду.
- Ладно, Максим. Пойди к сестре, пожалуйста, в комнату. Мы тут посуду приберем и поговорим. Сделаешь?
- Не вопрос.
***
Войдя в комнату, он включил настольную лампу, подошел к детской кроватке и погладил сестру по кудрявым темно-русым волосам. Аленка спала.
Уроки Максим все сделал. Настроения как-то тихо себя развлечь – порисовать или почитать – не было. Тогда он подошел к окну и некоторое время рассматривал сизые сумерки и огни в соседнем доме: их становилось все меньше, люди ложились спать. Максим, не раздеваясь, тоже лег и очень скоро уснул.
***
Покачивая футляром со скрипкой, Максим шел вдоль небольшого парка, вплотную примыкавшего к остановке скоростного трамвая.
К завтраку бабушка не вышла, хотя считала соблюдение правил питания залогом красоты и долголетия. Мама и Михаил Русланович всегда уезжали рано, часов в семь. Они работали в одной фирме, только в разных кабинетах. Ехать нужно было куда-то на окраину, как и Максиму в его школу. На столе он нашел записку от мамы «Не всегда есть, за что извиняться. Отношения и общение важнее. Подумай. Пора стать мудрее».
Максим думал об этом все время, пока ехал в школу. И еще чуть-чуть на каждом из четырех уроков. Но с мамой все равно не согласился. Видимо, быть мудрым у него пока не получается.
Максим шел и злился. То ли на себя, то ли на маму, то ли на бабушку, то ли еще на кого – не разобрать. Рука, в которой он нес футляр, вспотела и чесалась. Он хотел присесть, но все лавочки в парке, к сожалению, были заняты. Резко остановившись, он понял, что сегодня извиняться тоже не будет. И на музыку не пойдет.
Тихим шагом он дошел до остановки, сел в трамвай и поехал.
Маршрут был знаком до мелочей. На двадцать третьей минуте следования они проезжали центральный городской железнодорожный вокзал. Максим никогда тут не был один, но сегодня вышел. Он не знал зачем, потому что все еще злился.
Толпа подхватила его, и уже через несколько минут он стоял в центральном холле вокзала под огромным постоянно шуршащим названиями городов табло.
По указателям он нашел зал ожидания. Заприметив несколько не занятых мест, Максим добрел до них и плюхнулся на понравившееся.
Глава 2
Вчера Карина как-то нечеловечески устала на репетиции в танцевальной школе. Нет-нет, она не привыкла ныть, жаловаться или преувеличивать, но вчера усталость случилась такой сильной, что Карина с трудом могла определить, подняла она ногу или уже опустила. Сложное это дело, однако, идти домой с репетиции, когда сама не понимаешь - ты уже шагнула или еще только думаешь шагнуть.
А до танцевальной школы была еще и обычная, целых четыре урока: рисование, чтение, русский язык и природоведение. В рюкзаке, кроме трех учебников и трех тетрадей, еще лежали краски, альбом и мешок с шишками для урока природоведения. Еще в рюкзак же Карина запихала школьную сменную обувь и тренировочную форму для танцев. В голове шумело. Ощущение, что она что-то забыла или не сделала, сильно свербело во всем теле. Рюкзак с каждым шагом казался все тяжелее, поэтому Карина приняла решение - не думать - и просто идти к трамвайной остановке.
***
Танцевальная школа была хорошей, известной. В ней преподавали строгие стройные дамы. Их руки, ноги и шеи казались Карине логическими продолжениями танцевального станка, за который она держалась, делая очередное плие или батман-тандю. Тоненькими и неживыми.
Только вот ездить в танцевальную школу нужно было почти через весь город. Карина с мамой, папой и тетей Анной, маминой сестрой, жили на окраине, а танцы ее были в центре, выходить нужно было сразу после железнодорожного вокзала. Взрослые поначалу волновались, как первоклашка одна будет ездить в такую даль, провожать ежедневно некому – все на работе. Но как поволновались, так и успокоились. Рядом с домом проходила ветка скоростного трамвая - садишься и через минут сорок выходишь у дверей танцевальной школы в центре. Обратно – так же. Трамвай допоздна ходит. Вот и перестали волноваться.
***
Вчера дверь Карине открыла тетя Анна, она всегда первой уходила на работу и первой возвращалась домой, потому что работала поваром в детском саду. Карина по ее взгляду сразу поняла, что тетя Анна ей недовольна:
- Каринка, какие синяки у тебя под глазами! Будто на тебе ездили. Ужас. В зеркало-то сама видела?
- Видела. Я устала просто. Тетя Анна, ты же знаешь, что у нас в зале там везде зеркала? Я тебе рассказывала?
- Рассказывала. Ты лучше подумай о том, что на тебя люди смотрят на улице. И другие девочки из танцевального. Поди все, кто такую «красоту» у тебя под глазами видит, думает - совсем над девчонкой издеваются, не кормят ее, что ли? - она наклонилась к Карине и своими пухлыми пальцами потыкала ей в щеку. – Вон, дни кости. Сделаю тебе сегодня бутерброд с салом.
- Мне нельзя сало, - подумав, ответила Карина. – Моя балетмейстер говорит, что нужно есть только постное, иначе никогда не стать грациозной.
Тетя Анна хмыкнула:
- ГрациЁзной, - передразнила она девочку. – Кому это надо? Главное - здоровье. Я твоей матери задолбалась уже говорить, что балет – дело избранных.
Карина молча сняла рюкзак и посмотрела на тетю Анну, загораживающую своим телом проход. Та немного посторонилась:
- Иди давай, начинай уроки делать, скоро родители придут, ужинать будем. Все-таки уже второй, а не первый класс. Нужно серьезнее относиться, а не все силы выпрыгивать на своих этих танцах. Поняла?
Карина неуверенно кивнула.
- Потом что не успеешь - будешь дописывать. Сама знаешь - мать спать не отпустит, будет рядом сидеть, пока все не проверит.
Карина кивнула еще раз, на этот раз очень медленно. Да, она знала. Ухватив рюкзак за ручку и протиснувшись мимо тети Анны, она побрела в гостиную, где обычно делала уроки и где ей стелили на ночь. Своей комнаты у Карины не было.
- Ну-ка, стой! - услышала Карина возмущенный голос тети. - А это что еще такое? – тетя Анна нависла над ней и ткнула пальцем на ее ноги. - Ты что, так и шла через полгорода?
Карина оглядела свои ноги и сразу поняла, что же такое она забыла сделать – переодеть танцевальные чешки на уличные туфли. Туфли, видимо, вообще в танцевальном в шкафчике забыла. Ох.
Девочка сжалась, будто в комнате было очень холодно.
- Каринка! Отвечай, когда я тебя спрашиваю, - не унималась тетя.
- Это чешки. Я в них танцую, - наконец, ответила она. И тихонько добавила. – Видимо да, шла через полгорода. Точнее, ехала. А потом немного шла.
- Внимательнее надо быть, на тебя же люди смотрят, - буркнула тетя. – Сколько можно про это говорить? Люди смотрят всегда. На все. Ты еще не сделала, а они уже знают, что ты собираешься делать. Всегда нужно держать себя в порядке.
Карина с трудом подняла голову и посмотрела на тетю Анну. Та в свою очередь смекнула, что девчонка ее просто не понимает. Натужно улыбнувшись, она стала пояснять:
- Вот, например, тетя Эмма увидит, как ты в школьной форме и чешках идешь домой. Она поймет сразу, что ты забыла туфли после танцев надеть. Тетя Эмма преподает в ПТУ, и она очень внимательный педагог. И, конечно, она сразу позвонит твоей маме на работу, чтобы рассказать, что тебя видела в таком виде.
Карина пыталась следить за мыслью, тетя уже не улыбалась.
- Ты понимаешь, к чему я? - грозно спросила она.
Карина сначала кивнула и тут же помотала головой:
- Понимаю, но не вся.
- А к тому, милочка, что мне от твоей мамы попадет, что ты в таком виде ходишь, - подытожила тетя Анна. - Снимай, оставь тут, я вымою. Это будет наш секрет.
Почему тете Анне должно попасть, Карина не поняла. Она ощущала, как тете почему-то страшно и стыдно, но она слишком устала, чтобы анализировать нюансы ношения чешек на улице и прогнозировать возможные отрицательные стороны такой дерзости.
Тетя снова приблизила свой пухлый палец к ее лицу и потрясла им:
- Что нужно сказать?
- Я подумаю над своим поведением, - соврала Карина шепотом заученную фразу.
Только после этого тетя удовлетворенно ушла в кухню, откуда доносился запах пережаренных вместе макарон, картошки и сосисок (домашние называла это блюдо «чтобы не пропало»), а Карина, сняв на пороге чешки, поплелась к себе.
Ей не нравилось обманывать нарочно, она каждый раз скрещивала за спиной два пальца, как научил двоюродный брат Мишка. Но на этот раз думать о поведении было действительно некогда, завтра ждала неприятность покрупнее: первый урок - русский язык, и домашнее задание - написать сочинение.
***
Карина училась во втором классе и очень не любила писать сочинения. Учительница Елена Федоровна уже три раза давала такое задание: «помечтать и написать рассказ», то есть сочинить его. Это и было самым непонятным и сложным – Каринин рассказ мама ни разу не одобрила. То ли дело математика! Карина ее просто обожала, потому что мама охотно соглашалась с ее, математики, правилами и очень быстро проверяла тетрадь. Несколько дней назад за все прорешанные примеры мама даже поставила ей карандашом на полях пятерку. Или вот география – нужно выучить, что столица Италии – Рим, а столица Исландии – Рейкьявик, и тогда Карина чувствовала облегчение взрослых.
На этот раз темой сочинения была «моя будущая профессия». И что, скажите пожалуйста, делать? Что писать?
***
Мама жила мыслью, что Карина станет великой балериной. Только благодаря ее хлопотам Карина и поступила в танцевальную школу. Танцевать Карине нравилось, но не так много и усердно, как того требовали преподаватели. Да и музыка частенько была унылой.
- То ли дело - самой делать музыку! – часто втайне мечтала она. – Думаю, это так интересно.
Те сорок минут, которые трамвай вез ее к танцевальной школе, а потом еще сорок минут обратно – она тихонько напевала мелодии.
Папа только однажды выразил мнение относительно будущего дочери:
- Лучше технарем быть во все времена, - сказал он. – Платят нормально.
Мама моментально испепелила его взглядом:
- Хочешь быть технарем - вот и будь.
- Так я и есть…
- Тихо! Что ты лезешь? – прикрикнула мать на отца. – Кариночка будет балериной. – Она до боли сжала плечо девочки. - У меня мать дура была, мне запрещала, так хоть дочь твоя искусством занимается нормально. И голодать не будет, понял? Потому что примы не голодают.
Отец посмотрел на жену и дочь остекленевшим взглядом, пожал плечом и вышел из комнаты.
***
А еще рядом со школой Карины была музыкальная школа. Всего в трех перекрестках. Еще будучи дошкольницей, она про нее знала. Однажды на прогулке с папой набрели на нее и долго стояли, слушали, как играют разные инструменты. Иногда слышали, как пел хор.
Когда Карина пошла в школу, то к музыкальной начала приходить специально. Времени у нее было мало – как только заканчивались уроки в обычной школе, нужно было бежать на трамвай, чтобы ехать в танцевальную. Карина делала небольшой крюк, чтобы постоять под окнами таинственного музыкального здания хотя бы несколько минут, и только потом стремглав мчалась к трамвайной остановке.
Даже если и опаздывала немного на занятие, балетмейстер не ругала ее, понимала, что девочка с другого конца города спешит.
Для Карины самыми сладкими и долгожданными были те моменты, когда она слышала, как играет скрипка – так тоненько, что сердце замирало.
Однажды, прошлой зимой, когда она стояла под окнами, из дверей музыкальной школы вышла девочка с футляром в руках. Девочка была явно не в духе: она бросила футляр в сугроб и сверху высыпала еще пару пригоршней снега.
Карина молча наблюдала. Она никогда не держала скрипку в руках. В конце концов решилась:
- Привет, - начала она.
- Тебе чего? – огрызнулась девочка.
- Можно я посмотрю на скрипку? – с опаской поинтересовалась Карина.
Девочка задумалась. Она выгребла из-под снега футляр и стала молча его рассматривать, будто впервые видела.
- Не знаю, - промямлила она. – У тебя что, своей нет?
- Нет, - стушевалась Карина. – Я вообще никогда ее близко не видела. Мне просто нравится, когда на скрипке играют. Я… бы хотела тоже.
- Хм… Ну, пожалуй, посмотреть можно. Только чуть-чуть, – девочка открыла футляр.
Карина подошла поближе и восхищенно начала разглядывать лежавшую внутри скрипку:
- Какая красивая! А как это называется? – она потянулась к красивому завитку, к которому были привязаны струны.
- Ты чего? – возмутилась девочка и сразу же захлопнула крышку. – Сама сказала - только посмотреть, а уже лапать лезешь.
- Извини, - пролепетала Карина.
- Не буду я тебе больше показывать ничего, – девочка щелкнула заклепками на футляре и ушла.
Карина хлюпнула носом. Обидно очень почему-то стало. Потом глянула на часы, ахнула и побежала на трамвай.
***
Погрузившись в размышления о том, как писать сочинение, Карина незаметно уснула.
Проснулась она только тогда, когда мама пришла с работы и принялась трясти ее за плечо:
- Дочь? Э-эй? – звала ее мама и трясла. – Прямо ведь за столом уснула. Карина?
- М? – сонно пробормотала девочка.
- Каринка, ты чего на учебниках спишь, а? Уроки сначала сделай и спи в кровати. Будто тебе запрещает кто, – мама покачала головой и укоризненно посмотрела на дочь. – Еще и не переоделась, как пришла. Почему? Карина? Мы уже говорили об этом: пришла, разделась, отдала тете Анне, чтобы она постирала. В чем на репетицию завтра пойдешь?
Карина молча встала и принялась раздеваться. Оставшись в майке и трусиках, она снова села за стол:
- Мама, мне сочинение надо написать. «Моя будущая профессия». Мне самой написать?
Мама собрала в кучу ее вещи и с подозрением глянула:
- А ты сможешь правильно написать слова «фуэте», «батман», «арабеск»?
- Не знаю, - задумалась Карина. – Мам, а что такое «арабеск»?
- Понятно, – отрезюмировала мама. – Я напишу, тебе переписать своей рукой надо будет. Я сейчас набросаю, после ужина переписывать будешь. Что еще задали?
- Больше ничего. Завтра русский язык и два урока труда, и еще один – чтение. Учительница сказала, что начнем новую повесть читать, готовиться не нужно заранее.
- Хоть так, - вздохнула мама. – Через пятнадцать минут иди мыль руки и к столу.
- Угу…
Мама обернулась и внимательно посмотрела на дочь:
- Ты Анну про ее сало не слушай, ладно? Не надо тебе этого.
- Иначе я не стану грациозная, - тихо добавила Карина.
- Вот именно, – мама сверлила ее глазами. – Дочь, от сала ты и здоровой не станешь, – она сделала какой-то неопределенный жест рукой в воздухе и вышла.
После ужина Карина переписала под мамину диктовку три страницы, на которых она, уже взрослая, выступает в каких-то неведомых пока что залах, делает незнакомые, но наверняка очень красивые движения. И все ей хлопают. Люди на восьми ярусах театра встают, аплодируют и плачут от восхищения.
Карина прочитала мамино сочинение вслух. Мама улыбнулась, поцеловала ее в лоб, пожелала спокойного сна и вышла.
***
Утром Карина, как обычно, нашла на столе выглаженную форму для занятий танцами. Она спокойно упаковала ее в рюкзак, оделась и поплелась в школу.
- Хорошо, что уже конец года, - подумала Карина. – Летом нужно будет только на танцы ходить. Хотя… я бы лучше в обычную школу только ходила, а на танцы – нет. Но так нельзя…
В класс она пришла почти последняя, перед самым звонком. Елена Федоровна объясняла:
- Тетрадки с домашним заданием нужно положить на край моего стола. Все услышали?
- Да! – хором ответил класс.
- Здравствуйте, - проговорила Карина, стоя на пороге класса.
- Здравствуй, Карина Гончарова, - с улыбкой ответила учитель. – Давай, скорее, садись. Сейчас звонок будет. И тетрадку сдать не забудь.
Потоптавшись, Карина подошла к своей парте, вытащила учебник русского языка и тетрадь с сочинением, села.
Елена Федоровна подошла к ней, положила руку на тетрадь и улыбнулась:
- Твое-то сочинение я сразу узнаю, да? Даже не читая фамилии.
Карина вопросительно на нее посмотрела. Учительница снова улыбнулась:
- Ведь балериной будешь? Чтобы ездить по всему миру и танцевать? Твоя мама на родительском собрании сказала, что это твоя мечта. И что, вероятно, в третий класс тебя переведут в специальное училище для маленьких балерин. Если так, я буду по тебе скучать.
- А-а-а? – Карина издала какой-то рассеянный звук и двумя руками вцепилась в тетрадь.
- Ну-ну, - Елена Федоровна погладила ее по голове. – Это очень волнительно, но ради мечты всегда найдется, чем пожертвовать. Так жизнь устроена, – учительница потянула тетрадь на себя, и Карина сдалась.
Прозвенел звонок. Елена Федоровна отошла к своему столу и положила тетрадь Карины поверх стопки.
Весь урок Карина не могла сосредоточиться. Что же это такое получается? Ей нужно будет учиться в другой школе? А как же эта школа? А где находится та, в которой нужно учиться? В одной из передач про балет, которую она смотрела вместе с мамой, говорилось, что балету учатся в специальных закрытых училищах, откуда отпускают к родителям только на выходные. Но Карина так совсем не хотела… И еще это все значило, что она не сможет приходить к музыкальной школе слушать разные инструменты, хор, а особенно – скрипку.
На уроках труда и на чтении ей тоже было совсем не интересно. Она все смотрела на стопку тетрадей, лежавших на краю стола Елены Федоровны. Учительница порой смотрела на Карину и лишь качала головой.
Когда прозвенел звонок с последнего урока, и дети стали собираться домой, Карина все-таки подошла к учительнице:
- Елена Федоровна, можно я возьму тетрадку обратно? Я там ошибку сделала. Точно знаю.
Учительница внимательно на нее посмотрела, взяла тетрадь и протянула девочке:
- Сможешь исправить?
- Да. Думаю, да. Я знаю, где ошибка.
- Хорошо. Когда исправишь, положи, как лежала тетрадка, сверху. Хорошо?
- Хорошо.
- Карина, я выйду ненадолго?
- Да, Елена Федоровна.
Учительница вышла. Карина постояла с тетрадкой некоторое время, а затем решительно подошла к парте, вырвала чистый листок и написала - «Не знаю, кем хочу быть. Не хочу быть балериной».
Записку она положила поверх всей стопки, как сказала Елена Федоровна. Сунула в рюкзак сочинение, пенал, учебники и вышла из класса.
***
Куда теперь деваться, Карина не знала. Машинально она пошла в сторону трамвайной остановки.
Пройти нужно было через небольшой парк. Стоял ясный день, в воздухе пахло почти летом, но не совсем. Все скамейки в парке были заняты: бабушки вязали, молодые пары сидели в обнимку, молодые женщины с колясками – кто листал журнал, кто просто что-то изучал в телефоне. Почти все молчали, наслаждаясь солнцем, свежей зеленью и ароматами. И лишь на одной лавочке сидящие громко и эмоционально что-то обсуждали.
Скамейка стояла прямо у дорожки, так что Карине волей-неволей пришлось идти мимо. Громкоголосыми оказались мужчина и женщина потасканной наружности, от них резко несло спиртным. Карина, устав от собственных невеселых мыслей, непроизвольно прислушалась.
- Ну, так чего ты, дорогая моя? – гаркнул мужчина. – Делать-то чего будешь?
Собеседница вытянула перед собой ноги и понуро принялась рассматривать заношенные шлепанцы и грязные ногти. Увиденная картина явно ее неприятно удивляла и раздражала. Поморщившись, она сунула ноги под скамейку и с вызовом продекламировала:
- Да ну его к лешему! Ничего не успеваю с этими кровососами. Уволилась я.
На мужчину это не произвело ни малейшего впечатления. Он лениво повернул к ней лицо и, казалось, ожидал, что случится нечто более интересное.
Карина с нескрываемым интересом остановилась невдалеке и принялась разглядывать обоих.
Женщина, которую дядя называл «дорогая», совсем не выглядела дорогой. «Зато какая она умная, наверное, раз стесняется своих старых шлепанцев!» – пронеслось у Карины в голове.
***
Папа Карины всегда говорил, что в старье ходят только бомжи и дебилы. Совершенно недопустимо, чтобы люди видели тебя в «рванине». Когда Карине было пять, она спросила у папы, сидевшего перед плазмой диагональю в 47 дюймов и почесывающему правую ягодицу через внушительную дырку в трусах, кто он – бомж или дебил – за что получила увесистую затрещину, но ответа не получила. Было очень обидно, потому что папа явно не собирался ничего пояснять, и Карина разревелась.
Утром в садик ее привела мама, быстро раздела, как-то особенно посмотрела и быстро вышла из группы. Весь день воспитатель сочувственно пыталась выведать у девочки, почему она так задумчива и молчалива. К ужину Карина решилась и рассказала о своем вопросе и обиде на папу.
- Каринка… - с облегчением вздохнула воспитательница. – И это все? – Она погладила девочку по голове. – Малыш, нельзя так родителям говорить. Они о тебе заботятся и любят. Ну, иногда и у них дырки случаются. А слова эти – они ругательные. Понимаешь?
- Понимаю, - ответила Карина.
- Не будешь ругаться на маму с папой?
Карина помотала головой. Ругаться на маму с папой она не хотела. Но в глубине этого своего понимания все равно обижалась на папу, а почему – непонятно.
***
Тем временем, мужчина все ждал от «дорогой» женщины чего-нибудь. Та нервно ерзала и зыркала на него. В итоге выдала:
- Нет, ну а чо? Иначе, куда, скажи-ка на милость, детей девать?
Мужчина почесал затылок откупоренной бутылкой:
- Слышь? Я не понял. Ты вот уволилась. Детей пять штук. Ни на жратву теперь, ни на бухло денег не будет. Надо было думать, не куда детей девать, а откуда не брать. Смекаешь?
Тут он заметил Карину и рявкнул в ее сторону:
- Ты чего тут уши греешь? Из-за вас все, таких вот. Стараешься, чтоб вас меньше вылазило, но иногда все-таки вылазите.
Карина испуганно вздрогнула:
- Ничего… - пролепетала она. – Ничего не грею.
- Так вали отсюда, да?
Девочка вцепилась в лямки рюкзака и что есть сил рванула к остановке. Окончательно отдышалась и пришла в себя она только тогда, когда двери трамвая закрылись. Она и трамвай тронулись в путь.
***
- А теперь что делать? – задавалась вопросом Карина. – Еду в танцевальную школу. Хотя танцевать совсем не хочу. И в музыкальную сегодня не зашла… Ой. Маме как сказать? И тетрадку я, получается, украла у Елены Федоровны.
Карина расстроенно прижалась лбом к трамвайному окну. Тук-тук, тук-тук – стучали колеса.
На остановке, где располагался вокзал, вышло много людей, салон почти опустел. Карине нужно было выйти на следующей, на «Балетной школе». Внезапно ей стало так тоскливо и одиноко, что хоть вой. Она вскочила и побежала к дверям – кое-как успела выскочить, закрывающиеся двери даже цапнули ее по рюкзаку.
Трамвай уехал. Карина стояла перед зданием железнодорожного вокзала. Вокруг сновали, толкались люди. Девочка чего-то ждала.
На вокзале она была лишь однажды. Тогда тетя Анна приехала к ним жить – они с папой и мамой ее встречали. Поезд задерживался, и они просидели в зале ожидания несколько часов. Это было, когда Карина еще в школу не пошла.
- Зал ожидания, - прошептала она еле слышно. – Посижу там, пока занятие по танцам идет, - решила она. – Потом домой поеду.
В здании вокзала Карина, следуя указателям, поднялась на второй этаж и вошла в гудящий людскими голосами зал ожидания. Девочка пошла вдоль рядов. Где-то в середине зала она увидела несколько незанятых мест. Справа сидел старик и читал газету, слева – мальчик. На его коленях лежал футляр со скрипкой, на соседнем сидении, видимо, его рюкзак. Сидел он очень сосредоточенно, ни на кого не смотрел. Карина сглотнула и подошла:
- Можно, я сяду рядом?
- Да, - ответил мальчик. – Тут не занято, как я понял. Целых четыре места еще есть.
Карина села рядом с мальчиком и молча, даже завороженно, уставилась на футляр. Мальчик следил за ее взглядом.
- А ты одна? – спросил он.
Девочка кивнула.
- И ты тоже, - ответила она и посмотрела ему в глаза. – Я Карина.
- Максим, - аккуратно ответил мальчик. – А что я один, ты спросила? Или как?
- Не спросила. Просто сказала. Это видно, – ее взгляд снова сфокусировался на футляре.
Максим подумал и ответил:
- Если вглядеться, так конечно.
Щелкнув застежками на футляре, он открыл его. Внутри лежала скрипка. Он тронул ее за то место, где начинались струны:
- Знаешь, как называется?
- Нет, - ответила Карина и отправила за ухо растрепавшуюся прядь волос.
- Это гриф и его завиток.
- Завиток, - повторила Карина. – Завиток же, точно. Как похоже, – она широко улыбнулась, но не оторвала взгляда от скрипки.
- Держи, - Максим спокойно вытащил скрипку из футляра и протянул ей. – Хочешь?
- Давно хочу, - ответила Карина, принимая двумя руками скрипку. – Только… У меня для тебя ничего нет, Максим. У меня в рюкзаке только чешки и форма – купальник, юбка.
- Чешки? – с удивлением спросил Максим.
- Ага. Чтобы в них танцевать.
- Здорово. Можно я посмотрю?
- Конечно, можно. Достанешь сам?
Максим взял рюкзак Карины и потянул за молнию.
- Они там, внизу, - пояснила Карина.
Максим вытащил полиэтиленовый пакет, в котором лежали обычные белые чешки и пара носочков. Он достал чешки из пакета и тщательно осмотрел, будто хотел примерить. Карина так же тщательно осмотрела скрипку.
- И я тоже давно хочу, - сказал мальчик.
- Понимаю, - ответила Карина. – Давай еще помолчим и посмотрим?
- Давай, - согласился Максим.





Не(д)описанные судьбы
Привет. Это снова я – Олеся. Помните меня? Я в самом начале всю эту кашу заварила и принялась рассказывать. Помните? Ладно…
Я ведь вот чего подумала: историй не счесть. Набросков у меня скопилась уйма - несколько тетрадей. В каждом из них уже живет история о своем собственном поломанном человеке. Не к каждому осколку я бы смогла подобрать начало или конец. Это сути поломки не изменит.
Просто покажу несколько экземпляров коллекции. Как людей, их, скорее всего, уже нет, как литературных персонажей – еще нет и не будет. Поэтому так – экземпляры.
И, пожалуй, пойду. Вы не против? Меня запоминать не нужно. Только мою просьбу: не делайте ТАК.
Спасибо.
Экземпляр «О»
Девочка подняла кем-то выроненный и уже покрывшийся грязью игрушечный пистолет.
- Олька! Выброси немедленно! Он же чей-то уже был, он может быть заразным! - взвыла сиреной мать и выхватила у нее из рук игрушку, не забыв свободной рукой дать подзатыльник.
Малышка устало вздохнула и вытерла руки о юбку:
- А я бы выбросила, потому что он пистолет. Просто смотрела. Но теперь ты взяла его себе. Сама и выбрасывай.







Экземпляр «Н»
На рюкзаке мальчика красовалась надпись: «Коля».
Самому Коле было больно, он только что упал и разбил коленку. А еще у Коли было горе: мама заметила порванные брюки и теперь верещала с усилением:
- Да сколько же можно учить тебя ноги поднимать?! Помнишь, о чем мы договаривались? Ну-ка, расскажи мне!
Коля помнил. Он попытался: комок из слез и непонятных самому Коле слов, выплеснулся наружу.
- Да, ну, Господи! – взбесилась женщина. – Я не просила тебя реветь, я просила рассказать мне. Что ж ты глупый-то такой? Ты ведь уже не «колясочник», не инвалид, человеческие слова знаешь.
Было жарко и яростно. От сына хотелось членораздельных извинений за порванные штаны и благодарностей за ее терпение. Чертов гнев обнажал острый зазубренный край ее вымотанности.
- Лучше всего, - думала она, - чтобы этого всего не происходило вовсе.
Однако, Коля уже происходил. Своими непонятыми словами он ломился в ее мир.
Она поняла, что нужно торопиться, что ей немедленно нужно «принять лекарство из мудрости». Иначе она убьет его.
С отвращением вздохнув, она заставила себя несколько раз прокрутить в голове фразу «благодарностей от детей не бывает». И только тогда произнесла:
- Николай, мы с тобой договаривались, что тот, кто ноги не поднимает и рвет вещи, сладкое после ужина не ест. Ты это мне пытаешься сказать?
Мальчик вытер нос рукавом и, пошмыгав, встал.
- Да, - ответил он.
Условия контракта он помнил.
Экземпляр «А»
Аня шла домой и размышляла о том, каким именно образом мама и старшая сестра отнимут у нее возможность сделать поделку.
Совсем скрыть факт домашнего задания не получится. Ведь нужно как-то из ящика с инструментами вытянуть ножницы, клей, проволоку, картон… Нет, не заметно точно не выйдет. Можно, конечно, совсем не делать. Но такое интересное задание пропадет! «Фантастический цветок» - так его назвала учительница. Еще и сказала, что лучшие работы попадут на общешкольный конкурс.
На перемене Аня нарисовала эскиз своей будущей работы. Нарисовала и грустно засунула в сумку – вряд ли дома идея понравится, им свои собственные идеи нравились куда больше. Она находила это странным.
Мама была взрослым, то есть, по меркам Ани, большим человеком. Наверное, поэтому ее идеи такие большие и привлекательные. А Аня учится еще только в третьем классе. Зачем только она ее идеи со своими сравнивает? Странное дело, не честное, считала Аня.
Еще Ане было не честно, что на школьных конкурсах призовые места всегда занимали те работы, которые помогли сделать родители. Сам ведь так еще не умеешь! То есть, если делаешь сам, то ты обречен. Принесут минимум тридцать работ, над которыми чьи-то родители просидели не одну ночь. Эх…
С такими невеселыми и возмущенными мыслями Анна пришла домой. Сбросила туфли и прошлепала в залу.
За столом сидела сестра. Она тоже была большим человеком – уже студенткой. Еще она была достаточно популярным мастером, как она сама говорила handmade’а, то есть «делания руками». Руками она делала все: украшения, игрушки, подушки, брошки и даже удивительные деревья, которые называются топиарии. Именно ее идеи мама поощряла безоговорочно.
- Привет, - буркнула Аня.
- Привет, - ответила сестра, оторвав взгляд от какого-то заказа. – Обед на кухне. Тебе с уроками помогать надо?
- И да, и нет, - протянула Аня.
- Говори понятнее, Анна. – Сестра нахмурилась.
- Поделку задали, - с большим неудовольствием ответила Аня. – «Фантастический цветок».
- Понятно. Идеи-то есть? – осведомилась сестра.
Аня вытащила из сумки свой эскиз.
- Ой… Ой, ну, нет, - закатила глаза и поморщилась одновременно мастерица. – Мы не будем это делать. Позорно как-то выглядит.
- Я так и думала, - грустно сказала Аня и порвала свой рисунок пополам.
- Это хорошо, что сама видела, что это никуда не годится. Не весь вкус потерян.
- Да я не о том… - окончательно расстроилась Аня.
- Так. Прекращаем препирания, – скомандовала сестра. – Иди обедай и начинай делать другие уроки. Я пока тут закончу и поищу цветовые схемы и какие-нибудь прикольные работы известных авторов.
Аня грустно поджала губы.
- Ну, чего ты?! – потрясла ее сестра. - Забабахаем тебе самый фантастический цветок, хоть в космос на нем лететь. Первый приз получишь.
- Не честно, - сказала Аня. Вытерла катящуюся по щеке слезу, отвернулась и пошла на кухню.
- Чего тебе опять не честно? – взбрыкнула сестра. – Для тебя ж стараются все.
- Да все не честно, - ответила Аня и, разорвав рисунок еще раз, а потом – еще раз, выбросила его в мусорное ведро. Чтобы никто не смог увидеть, что же там было в самом начале.

Экземпляры «А» и «Д»
Тоня вздохнула и присела на край дивана, накрытого бордовым плюшевым пледом. До чего же грустно сегодня, прямо очень.
Она тоскливо обвела взглядом комнату. Кроме дивана в ней стояли еще два кресла, укутанные такими же бордовыми плюшевыми пеленками, и чешская стенка с бесчисленными хрустальными статуэтками, вазами и сервизами.
То, что стенка чешская, папа рассказывал каждый раз, когда приходили гости, и что получил он ее на десятилетие работы в строительно-монтажном управлении - очередь подошла. Одни и те же гости всегда одинаково весело кивали и смеялись, в очередной раз одобряя и разделяя папино везение.
Ах, да. У окна стояла тумба с телевизором и видеомагнитофоном. Все ее нижнее отделение было забито занятными вещами: удлинителями для электросети, выцветшими фотографиями людей, которых Тоня никогда не видела, кассетами, пузырьками с засохшей краской и сигаретами ТУ-154, хотя в доме никто не курил. Сам видеомагнитофон был сломан. Единственное, что рабочего осталось в нем, – это электронные часы. Они светились неприятными иссиня-зелеными цифрами, от которых хотелось куда-нибудь спрятаться.
За окном показывали серость. Цифры, от которых не спрячешься, показывали 17:02, что означало, что через 58 минут у родителей закончится рабочий день.
Тоня поежилась и перевела взгляд с видеомагнитофона на свои руки - они держали книгу «Занимательная геология в картинках» (подарок от Димы).
В квартире было абсолютно тихо. Дверь в его комнату уже несколько часов была плотно прикрыта, и Тоня понимала, что лучше к нему не входить. От этого внутри становилось холодно и одиноко.
***
Дмитрий был страшим братом Антонины. Она обожала, когда он играл с ней или рассказывал что-то интересное. Но больше всего ей нравилось, когда брат ей читал. Тоне было семь, и она уже больше года умела читать сама, но для нее до сих пор самыми магическими оставались дни, когда брат читал ей вслух.
Мама и папа не любили читать. В коридоре стоял большой книжный шкаф, но Тоня лишь изредка видела, как папа подходит к нему, достает книгу наобум, раскрывает, долго бегает глазами по странице, странно улыбается и ставит на место.
В шкафу книги появлялись не магическим образом: их приносила мама. Приносила и не читала.
- Некогда, - сетовала она и ставила на полку очередную покупку. – Но цена хорошая. И книга, говорят, хорошая. Будет время, обязательно прочту. А не будет, так на пенсии будет что полистать.
В одном родители были схожи - они никогда не приносили книги в комнату, где стоял телевизор, словно от этого тот мог поломаться.
Телевизор родители любили и проводили около него почти все вечера. Иногда звали и Тоню:
- Малыш, или к нам, посиди со взрослыми. Авось, взрослой себя почувствуешь.
И подмигивали.
Тоня садилась между ними и видела, как истории, которые показывают на экране, постепенно убаюкивают взрослых людей и морщинки на их лбах разглаживаются.
Иногда Тоня приходила и протягивала им «Сказки». Телевизор делали потише, но не выключали полностью. После первой же страницы книгу возвращали:
- Тонька, горло чешется вслух читать, устал(а) я на работе, там наговорил(а)ся. Дочь, давай, мультики включим? Вместе посмотрим, а? Успеешь еще в школе начитаться.
Тоня не хотела. Странно, но не хотела.
- Ну, тогда проси Дмитрия. У него сил выше крыши, раз после уроков хлещется по улице.
Тоня забирала книгу. Она никогда не видела, чтобы Дима после уроков где-то пропадал. Просто приходил домой, обедал с Тоней, а потом закрывался в своей комнате и жил там.
Когда брат соглашался почитать, это всегда было приключением. Дима сам выбирал, что он будет читать – такой у них был уговор. Сказки он достаточно быстро отверг и выбирал статьи из энциклопедий. Особенно Тоня любила «Энциклопедию юного астронома». Дмитрий читал ей о параде планет, химическом составе атмосферы на Венере и длительности жизни колец Сатурна. Иногда это были книги из школьной программы по литературе. Он сажал ее на мягкое кресло-мешок, сам садился на стол и читал отрывки из «Алые паруса», «Робинзон Крузо», «Приключения Тома Сойера». У них было еще одно правило: если Тоня не понимала слово или предложение, она должна была поднять руку. Вместе они думали над тем, что могла означать фраза, и искали все непонятные слова в большой книге, которая называлась «Словарь». Дима говорил, что бессмысленно продолжать чтение, если есть непонятое.
***
Тоня снова глубоко вздохнула, словно в комнате было мало воздуха, и открыла книгу. «Глава 1. Как создаются горы?», - прочла она. С минуту безучастно посидев над раскрытой «геологией», она закрыла ее, сунула подмышку и на цыпочках вышла в коридор, понуро остановившись перед дверью в комнату Димы.
В конце коридора голубоватым светом горел ночник. Он имел форму слоника, сидящего на серпе луны. Его повесил туда папа, чтобы Тоня не боялась одна пройти до туалета. Однако, Тоню настораживал ночник, и она боялась слоникового света куда больше, чем темноты, и старалась, чтобы он на нее не попадал.
Стоя в полутьме, она неожиданно ощутила радость от того, что гостиная, наполненная сотнями ненужных вещей, ее больше не касается. Она думала о расстояниях и времени: о невидимых путях, которые проделывают метеориты, о дорогах, которыми вырастают горы, о кругах, которыми убегает вода от брошенного камня.
Тоня закрыла глаза, чтобы стало еще темнее, и попыталась представить, что делает Дима: может быть, рисует треугольники в тетради, или смотрит на серость за окном, или играет в игру. За дверью было по-прежнему тихо. «Или он улетел», - предположила Тоня. Эта мысль была сложной: с одной стороны, она ощущала радость за брата, но вот с другой – очень досадно, что ей бы пришлось быть совсем одной, прежде, чем она вырастет и тоже сможет улететь.
Внезапно дверь открылась, будто Дима внутри ждал какого-то сигнала, караулил, вымерял. Он стоял на пороге комнаты, такой же русоволосый и высокий, как и несколько часов назад, и несколько рассеянно моргал, переводя взгляд с лица сестры на книжку, которую она продолжала держать подмышкой.
- Дмитрий, - проговорила мгновенно посерьезневшая Тоня, - ты не улетел.
Во входной двери послышалось царапание ключа – возвращались родители. Ни Дима, ни Тоня в ту сторону не посмотрели.
- Нет еще, - улыбнулся Дима и взъерошил себе волосы. – Заходи быстрее.
Тоня вошла. Дима прикрыл дверь за ней, отошел и плюхнулся в кресло-мешок:
- Устал, - пояснил он. – Уроков много задали.
- Может… я почитаю тебе? – предложила Тоня.
Он поманил ее, а когда Тоня подошла, взял за руку:
- Ты почитаешь мне?
- Да, - по-прежнему серьезно ответила Антонина, - только, чур, уговор: я сама выбираю, что читать.



Экземпляры «Ж» и «М»
В комнате Жана родители уже третью неделю делали ремонт.
Вынесли все, кроме телефона.
В комнате раньше жила бабушка. Жан помнил, как на этот телефон ей часто звонили подруги. Тогда от него не веяло опасностью. Он был просто телефоном.
Бабушка умерла месяц назад, и комнату передали Жану.
Телефон ярко-красным пятном выделялся на белой оштукатуренной стене. У него был дисплей, который даже в темноте показывал время. Жану казалось, что телефон начал отсчитывать время до какого-то события, о котором никто в доме не знает, и боялся этой штуковины, стараясь как можно меньше на нее смотреть. Телефон очень напоминал ему огнетушитель, висящий в школьном коридоре в красивой стеклянной капсуле, на которой белыми шершавыми буквами было написано «В СЛУЧАЕ ПОЖАРА РАЗБИТЬ».
До дрожи в коленках он не хотел, чтобы телефон остался в комнате, которая теперь – его. Но раз родители не сняли, то и заикаться об этом бесполезно.
***
До недавнего времени Жан делил комнату с сестрой Марией.
В сентябре, 21 числа, ей уже исполнится 15 лет (вспомнил Жан). Он каждый год запоминал, сколько лет исполнится сестре в день ее рождения.
Два года назад она посадила его на колени и важно изрекла:
- Жан, мы на математике сегодня проходили пропорции, и вот что я подумала: каждый год тебе становится на год больше и мне становится на год больше, но в конечном итоге разница между нами всегда будет одинаковая – семь лет, то есть мы не можем быть дальше или ближе друг к другу. Понимаешь?
- Ух ты! – восхищенно прошептал Жан. Он сидел у нее на коленях и чувствовал необъяснимую радость от того, что старшая сестра задала ему этот вопрос. - Я понимаю, что если мне сейчас с тобой хорошо, то и всегда так будет. Потому что мы уже так, как есть. Правильно? – торжественно закончил мысль Жан и с улыбкой победителя обнял Машу за шею.
- Не так уж и плохо для тех, кто еще и не изучал математику, - скептически отозвалась Мария, обняла его в ответ и уставилась в одну точку. - Ты все правильно понял, - серьезно сказала она тогда.
***
Из школы сегодня Маша вернулась очень рано. Обычно она приходила около трех. Сегодня же еще не было и двенадцати, а Маша уже расшнуровывала кроссовки в прихожей.
Жан и сам только недавно вернулся. Он учился во втором классе. Уроки всегда заканчивались в 11:30.
- Машечка? – он удивленно вышел в коридор.
- Ага, - ответила она. – Напугался? – Она разулась, подошла к брату и присела на корточки, заглядывая ему в лицо.
- Немного, - повел плечами Жан. – Ты чего рано? Уроки отменили?
- Нет, не отменили. – Мария встала, взяла Жана за руку и поволокла в свою комнату.
Там, плюхнувшись на стул, она показала ему на кровать. Жан присел.
Маша нервничала. Несколько раз, сильно куснув губу, она, наконец, заговорила:
- Жан, ты можешь мне помочь? Мне очень нужно, чтобы ты помог.
- Могу, наверное, - озадаченно ответил мальчик.
- Отлично, - резко вставила Маша. – Мне… понимаешь ли… нужно уехать. На несколько денечков.
- Ух ты-ы-ы, - выдохнул Жан. – Ты с секцией поедешь, да?
Маша покопошилась пальцами в волосах и почему-то очень грустно ответила ему:
- Нет. Мне нужно одной поехать.
- А… а к кому?
- К подруге. Она живет в другом городе. Нам очень нужно увидеться.
- Я понял, - улыбнулся Жан. – Такой сюрприз для нее, да?
- Вроде того, - вымученно добавила Маша. – Жан? В общем, я не хочу, чтобы ты родителям говорил то, что я тебе рассказала. И я прошу тебя об этом.
- Как это?! – встрепенулся Жан. – Ты им не скажешь?
- Нет. Не хочу.
- Но почему? – испугался он.
- Потому что мне уже надо ехать, а они не отпустят.
- Даже пробовать не будешь? – сдался Жан.
- Не буду, - отрезала Маша. – Помнишь пропорции? Ближе уже не стать.
- Помню…
- Вот. – Маша вытащила из первого ящика письменного стола конверт. – Отдай, пожалуйста, родителям, если они задумают вызвать полицию.
Жан взял конверт и понял, что сейчас расплачется.
- Ты ведь не станешь дальше? – совсем тихо спросила Маша. – Да?
- Не стану, - выдавил Жан и заплакал.
Маша кивнула. Она подошла к нему и поцеловала в лоб. А потом вытащила из-под кровати небольшой рюкзак.
- Никому не говори, что видел меня после школы. Я вернусь через два дня. Или позвоню на домашний телефон (она мотнула головой в сторону комнаты с телефоном-огнетушителем). А письмо…спрячь пока.






Экземпляр «N»[1]
Она понуро рассматривала детей: кто-то старшее нее, кто-то чуть младше. Все они глазели на бабочек, экзотические цветы, искусственные водопады. Все они время от времени, вздрагивая, поворачивали головы к мамам и папам и улыбались. Если кто-то засматривался и слишком долго не поворачивался, не улыбался, его окрикивали:
- Машенька/Глашенька/Петенька, ты видишь, какая зверушка/травинка/листочек? Чего не смотришь?
Ребенок вздрагивал, поворачивался и как-то рассеянно улыбался, словно извиняясь:
- Я тут еще другое смотрю.
- А ты все смотри. Скоро в другой зал пойдем. Быстрее смотри, – поучали взрослые.
- А… - следовал рассеянный ответ. – Постараюсь.
Родители торжественно успокаивались минут на пять. Доказательства получены: дите видит, вроде, радуется. Значит, не зря пришли.
- Эй! – послышался громкий мужской голос.
Девочку передернуло. Папа. Кричал папа. Вот и ее очередь подошла доставить облегчение своему родителю. Она собралась с духом, повернулась и улыбнулась. Как живая.


[1] У этой девочки я не успела спросить имени (хотя бы даже для того, чтобы изменить его). Слишком быстро родители ее утянули за собой.  




Рубрика произведения: Проза -> Роман
Ключевые слова: дети,
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 18
Опубликовано: 01.12.2016 в 20:34
© Copyright: Вероника Критская
Просмотреть профиль автора






1