Похоронный марш Шопена




Петька Рыков, мальчуган лет шести, с аппетитом уплетал бутерброд. Хлебные крошки падали на стол, Петька подбирал их и закидывал в беззубый, как у старичка, рот.
— Пап, давай котенка заведем! У Вовки Полетаева, знаешь, какой пушистый и ласковый... А шустрый! Вовка бумажку привяжет на нитку, а тот прыгает за ней! У всех есть кошки, а у нас нет!
— Купим мы тебе кошку, не переживай! Такую, какой ни у кого нет! — подмигнул сыну отец.

Андрон Ефимович вернулся с базара и вручил сыну картонную коробку. Лицо его светилось от счастья.
— Открывай! — торжественно сказал он.
Петька снял крышку. Его удивлению не было предела.
— Я же котенка просил. Зачем мне черепаха?!
— Глупый ты еще! Черепаха куда интереснее! Конечно, она не будет за бумажкой прыгать. В отличие от кошки, черепаха — животное солидное, и у нее масса преимуществ! Во-первых, от нее нет шерсти! Во-вторых, она не рвет обои и не лазает по шторам! В-третьих, мало ест и не гадит по углам! И самое главное — черепахи живут триста лет! Ну, сам подумай, поиграет твой Вовка лет пять и — все! Сдохнет его Барсик или Мурзик — и начнутся слезы, сопли! А твоя Тарантелла или, как ее, Тортилла будет жить! Играй — не хочу. Еще тебя переживет! Так-то! — отец закончил пояснения, сел к окну и развернул газету.

Петька вытащил подарок и положил на пол. Черепаха вытянула морщинистую шею, проползла пару сантиметров и остановилась.
— Как с ней играть-то? Она еле живая! — воскликнул мальчишка от досады.
— Приклей к ней пластырем веревку и привяжи свой грузовичок. Пусть она его, как баржу, таскает! Всему-то тебя учить надо. Не маленький, сам соображай!
— Мне бы котенка...
— Тебе не угодишь! Купили с матерью такую зверину, а он не доволен! Кошки у всех есть, а вот черепахи только в элитных домах водятся! Вырастет Тортилла, станет большой, как журнальный стол, кататься на ней будешь. Дружки обзавидуются! Ты видел, чтоб кто-нибудь из них на кошке верхом ездил? Нет! То-то! А надоест — так мы ее откормим и съедим! Говорят, черепашье мясо вкусное и полезное! Вот и прикинь, какое животное лучше?!

Молодой городок нефтяников, затерянный на раздольях Поволжья, летом утопал в пыли и тополином пухе. Многие улочки еще не заасфальтировали и в случае дождя, добраться куда-либо было сложно. Проспект Ленина, как исключение, выделялся серой полосой свежеуложенного покрытия. Неизвестно почему, возможно, из-за этого самого асфальта всех покойников несли на погост по одному и тому же маршруту.
Игры с черепахой радости не доставляли, скорее — наоборот. Петька забирался на подоконник, отодвигал горшок с геранью и наблюдал за похоронными колоннами, ползущими мимо дома. Для лучшего обзора он выпросил у дружка театральный бинокль, что его привлекало — неизвестно. Петька внимательно вглядывался в парафиновые лица покойников, удобно лежащих в тесных гробах. Старался прочесть надписи на черных лентах.
— Экзекутором, наверно, будет! — сказал как-то Андрон Ефимович, заметив пристрастие сына.
— Не экзекутором, а прозектором! — поправила Рая, его жена.
— Какая разница?! Один черт, с мертвецами возиться! — на этом полемика закончилась.

Переселенцев на тот свет провожал духовой оркестр. По выходным дням он играл на центральной площади. Любвеобильные бабки и старики гурьбой посещали музыкальные вечера. Оркестр вел большую работу, за что имел множество благодарных отзывов, принимал активное участие в проведении торжественных и праздничных мероприятий. Его выступления имели огромное значение в культурной жизни города, определяли духовную и музыкальную атмосферу. Можно сказать — являлись гарантом нравственного и эстетического воспитания нефтяников. Однако главные заработки оркестр получал с похорон. Трубач, дядька Дормидонт, проживал в соседней квартире. Петька часто видел его пьяным и веселым.

Тяга к алкоголю сделала Дормидонта умственно неполноценным задолго до наступления маразма. Он говорил сам с собой, отчетливо представляя собеседника. Дормидонт стучал по колену широкой, как теннисная ракетка, ладонью и навязывал воображаемому оппоненту свою точку зрения. Потом все менялось. Трубач мысленно входил в образ визави и так же рьяно отстаивал противоположное мнение. Со стороны это выглядело забавно и смахивало на театральную постановку. Однажды Дормидонт попытался затеять драку с невидимым собеседником, но из этого ничего не вышло: трубач свалился с лавки, выругался и погрузился в безмятежный сон. Разбудил его старик с венчиком волос, повисшим на ушах. Он наклонился и протряс Дормидонта.
— Вставай, пока в милицию не загремел! Фу, обоссался весь, смотреть тошно!

Дормидонт не понимал, где находится. Присел, ощупал штаны. Его мозг еще не просветлел, и музыканту казалось, что всему виной докучливый сосед. Дормидонт ухватился за лавку и поднялся. Земля кружилась, фигура старика висела в воздухе. Она раскачивалась, и попасть по ней было сложно. Удар Дормидонта был сильный, но неточный. Трубач потерял равновесие и рухнул на асфальтовую дорожку. Злость рвалась из него невразумительным бормотанием; взгляд уперся в сандалеты врага. Они расплылись, а потом, самопроизвольно, приобретали резкие очертания. Дормидонт обиделся на свою беспомощность, плечи его затряслись, и он заплакал. Сначала тихо, но быстро разошелся и заголосил громко и противно. Старик растерялся.
— Ну, чего ты?! — он похлопал Дормидонта по плечу. — Давай, помогу! Это водка окаянная в тебе плачет.

По комплекции Дормидонт был грузным — поднять его в одиночку не представлялось возможным. Старик огляделся, надеясь найти помощника. Поблизости никого не оказалось, если не считать соседку, наблюдающую за происходящим из раскрытого окна, да пацанов, ожидавших развязки. Старик стал поднимать пьяного музыканта, но тот заартачился и укусил его за щиколотку. Дед охнул, запрыгал на одной ноге. Он сел на лавку и задрал штанину. Темное пятно быстро расползалось по носку. Соседка отпрянула от окна. Было слышно, как она запнулась о табурет. Загремели и посыпались тарелки, потоком вырвались ругательства. Дормидонт воспользовался суматохой и на карачках скрылся в кустах.

Будучи трезвым, трубач дал Петьке мудрый совет.
— Вот, Петруха! — сказал он. — Будешь играть на похоронах, считай — жизнь удалась: и сыт, и пьян, и копейки в кармане звенят! — он доставал из кармана карамель и угощал мальчишку.
— Дядька Дормидонт, у меня же трубы нет. На чем дудеть-то я буду? — спросил увлеченный заманчивой перспективой Петька.
Музыкант пребывал в благодушном настроении.
— Пойдем, я тебе кое-что подарю!
Подарком оказалась старенькая тульская гармошка.
— Пиликай пока на ней, дави на кнопки! Играй, салажонок!
Репетицию юный маэстро начинал в одно и то же время. Ровно в час по улице проходила траурная колонна, а то и не одна. Сидя на подоконнике, Петька растягивал гармошку, извлекая из нее будоражащие душу звуки. У него оказался неплохой слух. Очень скоро детские пальцы более-менее ловко бегали по клавишам.

Дату Октябрьской революции Андрон Ефимович отмечал дома в кругу друзей. В какой-то момент он решил удивить их талантами своего отпрыска. Петьку поставили на табурет.
— Ну-ка, сынок, растяни меха, порадуй гостей!
Петька со скорбной миной выдал марш Шопена. Он сыграл так здорово, что хотелось всплакнуть.
— Это он, что же, дело Ленина похоронил? — спросил Рыкова подвыпивший товарищ. — Взял и похерил достижения народа?!
— Ты, что ж, говнюк, не мог польку-бабочку сбацать? — поддался на провокацию отец.
— Я же на похоронах играть буду. Там другую музыку не заказывают! Хотите веселую, — радио слушайте! — Петька надулся и слез с табуретки. — Вообще уйду к Дормидонту жить. Он меня на похороны брать будет! А там и сыт, и пьян, и копейки в кармане звенят! Так-то!
— Кто же тебя этому научил? — Андрон Ефимович вытащил из брюк ремень.
— Ладно тебе! Чего к ребенку прицепился? Натаскается еще, будет на свадьбах деньгу зашибать! — успокоил гость.

Зима промчалась на лыжах и коньках — быстро и красиво. Долгожданный Новый год, подарки, Рождество неведомого Петьке бога, затем двадцать третье февраля. А между ними, по укатанной машинами дороге, изо дня в день похороны под выученную назубок мелодию.
Весной внезапно помер Дормидонт. Петька первый раз в жизни так близко видел покойника. Серое лицо трубача с подвязанным подбородком и накрытые пятаками глаза вызывали кучу вопросов.
— Мам, а мам! — приставал Петька. — А зачем ему зубы перевязали? Болят что ли?
— Чтоб глупости тебе не говорил! — шепотом отвечала она.
— Его так с пятаками и закопают, или потом монетки заберут?
— Не знаю. Может, так и закопают.
«Это же две банки леденцов!» — думал про себя Петька.
— Мам, а мам! А чего он помер-то?
— Пить надо меньше! Помнишь, как он тебя учил: «И сыт, и пьян будешь!» — вот и наелся, и напился, и копейки не нужны стали. Лег под образа, да выпучил глаза! Пойдем отсюда, без нас похоронят, — матери надоело отвечать на многочисленные вопросы. Она дернула Петьку за руку и увела от некогда бесшабашного соседа.
Послышался плач валторны. Петька догадался, что игра на похоронах дарит не только беззаботную жизнь, но и приближает собственную кончину. Он больше не лазил на подоконник, заслышав знакомый мотив, но пиликать на гармошке не прекращал.

Мальчик взрослел. Гармошка обосновалась в кладовке, а Петька посещал музыкальную школу. Он присасывался к мундштуку надраенной до блеска тубы, пузырями надувал щеки и таращил от натуги глаза. Лет в десять Петька затянул на шее алый галстук и стал глашатаем пионерской дружины. Резкие, пронзительные звуки горна пришлись ему по душе. Петька часто представлял себя трубачом на поле боя, призывающим бойцов идти в атаку. Кроме того, горн давал возможность находиться в центре внимания. Иногда Петька позволял дружкам подудеть. Те пыжились, но рожок из латуни жалобно крякал, вызывая у окружающих смех.
— Губы амбушюром складывай! — с серьезным видом советовал Петька.
Диковинное слово вызывало у пацанов трепет. Извлечь чистый звук никому не удавалось — так, какое-то подобие рева бешенной коровы. Пацаны возвращали горн, признавая свою никудышность. Петька уже видел себя в рядах духового оркестра, но как-то, в гостях у Вовки Полетаева, он услышал не тягучее: «Издалека долго течет река Волга», а песню на английском языке. Гитарные переборы поразили его яркостью и красотой звучания.
— Лед Зеппелин! — с гордостью прихвастнул Вовка. — Лестница в небо. Братан кассету у знакомых переписал.

Музыкальные пристрастия Рыкова заложили крутой вираж. Его больше не интересовал горн с пришпиленным к нему пионерским вымпелом, не вызывала восхищения туба, рыгающая басами, его увлекла гитара. Петька выпросил у отца деньги на заветный инструмент. Подтягивая колки, он настраивал гитару и часами дергал струны. Гитара заменила все! Если бы можно было уложить ее в кровать, он бы это сделал не задумываясь.
Виртуоз-самоучка отпустил волосы и стал лидером в компании угловатых подростков. На каникулах он ночи напролет горланил в парке дворовую лирику вперемежку с западными хитами. Пел хорошо, и его заметили музыканты из инструментального ансамбля при Дворце культуры. Вскоре Петька стал играть на танцах. У него появились карманные деньги и новые друзья. После танцев лабухи заливали глаза, болтали о музыкальных новинках и наигрывали друг другу понравившиеся мелодии. Иногда музыкальный коллектив гастролировал по селам, где ублажал слух хлеборобов. И все бы хорошо, но мать замучила упреками.
— Уж лучше бы на буровой пахал! Так всю жизнь и протренькаешь на своей балалайке. Одна шантрапа вокруг тебя вертится, — она обреченно махала рукой и принималась за домашние дела.

Когда не было никаких мероприятий, Петька коротал вечера в компании Полетаева и сетовал на неопределенность:
— Так и сгинешь в этом захолустье. В Москву надо когти рвать, карьеру делать. Гастроли по стране, слава, деньги...
Грандиозные планы лишали покоя. Петька умчался в столицу. Из белокаменной он прислал родителям пару строчек, уверил, что все складывается нормально. Порой до города докатывались слухи о его успехах. Однажды Полетаеву пришла бандероль с кассетой, на которой пел и играл покоритель музыкального Олимпа. Запись размножили, и она пошла по рукам. Бывшие однокашники гордились знакомством с чего-то добившимся человеком и с напускным равнодушием поясняли:
— Во, Петруха лабает. Мы с ним учились вместе!
Постепенно о Рыкове забыли.

***
Отопление еще не дали, и в квартире было зябко. Старик Рыков тихо, стараясь не разбудить вторую половинку, выбрался из-под одеяла. Выцветшие кальсоны пузырились на коленках, резинка на поясе растянулась. Привычным движением Петькин отец подтянул их, накинул кофту жены и прошел на кухню. Взгляд привлекла миска, накрытая рушником. Запустив руку, он вытащил булочку, откусил и стал осторожно жевать беззубым ртом. «Хорошая выпечка, не то, что магазинная. С душой и любовью приготовлена! Ах, милая Рая, цены тебе нет, солнышко мое! — Андрон Ефимович глянул на кусок булки и заметил темное пятно: — С изюмом испекла, душа моя! Больше изюму-то надо класть, пожадничала!»

Рыков поставил на плиту чайник. За окном шевелилось осеннее небо, от которого веяло непонятной тревогой. «Как там сынок-то? Что-то давненько не писал!» — не дожидаясь, когда вода закипит, Рыков снова потянулся к блюду. Двигая челюстями, он напоминал верблюда, смакующего травяную жвачку. Крышка чайника подпрыгнула, выпустила рыхлые клубы пара. Андрон Ефимович насыпал заварку в кружку с кляксой отбитой эмали и залил кипятком. Подождал пару минут, ткнул ложечкой в набухшую черную шапку. Когда она осела, снова поставил кружку на огонь. Заварка вздулась куполом — напиток зэков и геологов был готов. Рыков вытащил из шкафа стакан, сполоснул его и тщательно, до блеска, протер полотенцем. Брезгливый по натуре он на дух не переносил заляпанные бокалы, тарелки и ложки с белесыми подтеками от воды. Прежде чем сесть за стол, Андрон Ефимович внимательно осматривал посуду. Убедившись в ее безупречности, позволял жене наливать суп или накладывать второе.

Рыков плеснул в стакан «купца», полюбовался цветом. Втянул ноздрями терпкий запах и сделал маленький глоток. Обжигающая заварка свела скулы. Рыков закрыл глаза — вяжущая горечь доставляла наслаждение. Он допил чай и взял булочку, разломил ее пополам. «Господи, всего две изюмины! В кого же она такая скряга?! — Рыков бросил булку обратно. — То не досолит, то не досластит! Совсем старуха на экономии рехнулась! Скоро голодом морить начнет!» Раздражение нарастало. Шаркающие тапки вспугнули тишину. Андрон Ефимович обернулся. Растрепанная и седая, в сорочке, похожей на смирительную рубашку, пред его взором предстала Раиса Сергеевна.
— Ты чего, мать, жадничаешь? — начал Андрон Ефимович. — Изюму-то могла больше в тесто бросить. Поди, не голодный год.

Раиса Сергеевна с удивлением посмотрела на мужа.
— Какой изюм? Я его сто лет не покупала.
Рыков скривился. Жена стала вызывать раздражение.
— Вот какой! — он сунул под нос супруге кусок булки.
Раиса Сергеевна напрягла зрение и всплеснула руками. Выпечка с блюда посыпалась в помойное ведро. Такой реакции Рыков не ожидал!
— Ну, чего ты взбеленилась, я же просто… — он с сожалением посмотрел на остаток сдобы и пришел в ужас. Из него торчали тараканьи усы. Рыкову стало плохо. Неприятный комок зашевелился внутри желудка. Судорожно дергаясь, он стал подниматься вверх и рваться наружу. Рыков еле успел добежать до унитаза. Из туалета он вышел бледный, с трясущимися руками.
— Сука старая, скоро говном кормить будешь! То волосы в супе плавают, то хрящи какие-то! Теперь тараканов стала в тесто подмешивать! — он кулаком ударил по столу.
Удар получился сильный. Задорно подпрыгнули чашки, Раиса Сергеевна прикрыла голову ладонями. Рыков оделся, сунул в карман пальто тощий кошелек.

Осенний воздух благодатно сказался на настроении Андрона Ефимовича. Рыков прогулялся по бульвару, посмотрел на дворников, сгребающих жухлую листву, на детвору, спешащую в школу. Помаленьку нервишки успокоились, мысли просветлели, и все казалось не таким ужасным: «Туземцы жрут всякую дрянь — и ничего! Даже удовольствие получают. Подумаешь, таракана съел! Не помер же! Все-таки надо быть начеку, как бы она похлебку из мышей не сварганила», — от этой мысли Рыкова покоробило.
Близился обед. Старик собрался вернуться домой, но вдруг решил проучить жену отказом от еды: «Пускай ощутит презрение. Может, чистоплотнее будет». В столовой Рыков внимательно рассматривал блюда, надеясь обнаружить дохлую муху, замазанную майонезом или какого-нибудь червя, прикинувшегося вермишелью. Ничего не отыскав, он поставил на поднос тарелку с салатом, миску супа и стакан ржавого компота из сухофруктов. На десерт ему приглянулась румяная ватрушка с похожим на утрамбованную хлорку творогом. Рыков рассчитался с кассиршей и направился к столику у окна.

Унылый похоронный марш с улицы перебил аппетит. Андрон Ефимович подавился ложкой баланды, похожей на отвар из портянок, отодвинул тарелку и взялся за салат. Тот отдавал кислятиной. Рыков кое-как его доел — пожалел заплаченные деньги. Ватрушку он запил компотом и покинул заведение общепита. «Лучше бы не заходил. Куда ни сунься — кругом бардак, наплевательское отношение к труду и равнодушие к клиентам». На ужин он купил себе бутылку кефира, но тот не пригодился: ближе к вечеру Андрона Ефимовича вывернуло.
— Отравила, старая! — Рыков еле двигал синими губами.
Глаза его помутнели и ввалились. Раиса Сергеевна металась по квартире, подбегала, щупала лоб мужа и совала градусник.
— Скорую вызову, — сказала она, глядя на супруга.
— Не надо, — Рыкова вывернуло на пол. — Тараканы твои…
Он откинулся на подушку и вытянул руки. Дыхание его стало прерывистым. Рыков затих и, кажется, задремал. Раиса Сергеевна накинула плащ.

На станции скорой помощи она долго объясняла регистратору симптомы болезни; некстати забыла день рождения супруга и долго вспоминала, перебирая в памяти знаменательные даты. Женщина сделала запись в журнале и попросила подождать.
— На вызове все. Как подъедут — сразу к вам!
Раиса Сергеевна цеплялась за перила окостеневшими пальцами.
— Тараканами отравился нечаянно! — сбивчиво пояснила она.
Фельдшер и медсестра переглянулись, посчитав бабку за сумасшедшую. Рыкова воткнула ключ в замочную скважину. Андрон Ефимович лежал на животе, его голова свесилась, будто заглядывала под кровать. Фельдшер пощупал пульс.
— В морг надо везти, мы здесь бессильны.
Старуха опустилась на пол и беззвучно зарыдала.

На похороны Петруха приехал на собственной иномарке. В кожаном плаще, с небрежно намотанным на шею шарфом он резко отличался от провинциалов. Сунув опухшей от слез матери конверт с деньгами, подошел к гробу и облобызал отцовский лоб. Постоял рядом, а потом уединился на кухне, где много курил и пил крепкий чай. Отгуляв поминки, Петька сослался на плотный гастрольный график и укатил обратно. Раиса Сергеевна ненамного пережила супруга. Проститься с ней сын по каким-то причинам не смог и приехал спустя полгода — переоформить жилплощадь.

Прошло лет десять, может, чуть более. Полетаев дремал на диване, когда в дверь позвонили.
— Мне бы Володю, — послышалось из прихожей.
— Проходите, — удивленно пригласила жена Полетаева.
Неопрятный мужик робко заглянул в комнату. Присел на краешек стула. Рот с выбитыми передними зубами скривился в улыбке, матовые глаза утонули в распухшем, крапленом болячками лице. Мужик пригладил паутину, собранную сзади в косичку, опустил голову. Макушку покрывала короста, замазанная зеленкой. Гость снова взглянул на Полетаева.
— Володь, это же я! Вот, вернулся! — гость не знал, куда деть руки и тер ладонями тощие ляжки.
Скверный запах давно немытого тела растекался по комнате.
— Петька, ты что ли?! — обескураженный Полетаев подошел ближе. — Бог мой, в кого ты превратился?
— Москва!.. Большой город, большие соблазны, — мужчина отвел глаза. — Здесь спокойнее, никакой суеты. Тихо, как на кладбище. Я уже и работу подыскал. Буду на похоронах играть: и сыт, и пьян, и копейки в кармане звенят.



Рубрика произведения: Проза -> Рассказ
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 8
Опубликовано: 30.11.2016 в 08:18






1