Странный недуг "Дежа вю"


...Свившись из зябкой прохлады и шелестящих на ветру листьев, явится перед глазами образ босоногой девчушки, присевшей на пенёчке, будто сказочная русалка возле озера, или добрая фея, среди дремучего леса, оказавшаяся, как по волшебству, на распутье былинного героя, чтоб указать ему верный путь…
Тихим журчанием бьющего из-под земли ключа, заполонит моё сознание, всё моё существо, щекочущий до мурашек, её взволнованный голос:

«…Ему же, явлённому на свет от кузнеца и учительницы, казалось позже и не однажды, что этот нелепый союз, не мог быть случайным, налагая печать особую на судьбу. От кузнеца угнездилась в нём дюжесть и дивная способность во всяком деянии достигать надлежащего мастерства, доводить всё начатое до задуманного итога.

И была ещё кузница, исконное фамильное достояние, из поколения в поколение, отходящее по наследству. Но, возмужав,ступил он на стезю совсем иную, опечалив до гнева отца. Стал каменщиком-печником.

Должно быть, впитанная от матушки любовь к изящному, способствовала тому, да ещё может, воспитанное ею свободомыслие, дозволяющее не следовать слепо заветам и жить, полагаясь на собственный ум, на своё понимание истинного призвания. Но всякая каменка-печь, сложенная им, и каждый, возведенный собственноручно камин – были с изюминкой. С особинкой – лепнёй.
С какой-нибудь безделицей-загогулинкой, не имеющей насущной надобности, но вносящей в изделие необычайную лепоту... Добавляющей в доме уюта. И тёплую усладу – в душе.


Был, оттого, он гостем желанным во многих семействах и женихом завидным.

Но в жёны взял девушку со стороны, из мест чужих: дочь лесничего, коя замуж вышла не по любви, а из боязни засидеться в девицах до влас седых.

Он же, женился на удачу, из похвальбы, что обуздает дикий нрав гордой чужачки...
Но мало кто знал, что за этим молодечеством таилась тёмная безысходность: ведь ту, кою тайно любил, чей облик нежно в душе лелеял – не имел он даже и малейшей надежды, голубушкою назвать, суженою своею…


…Ей, зачатой в любви и рождённой на свет долгожданной, желанной и всеми любимой, в Книге Судеб были начертаны только самые светлые строки, самые добрые предсказания, белым золотом вышитые на пергаменте будущих бесконечно счастливых дней.
И жила она, пусть не в роскоши, но в достатке, в заботе нежной родителей любящих и любимых, в окружении добрых книг и предвкушении чудных открытий, в ожидании сладком грядущего счастья и всё говорило о том, и служило тому порукой, что неизбежно и очень скоро оно наступит.


Но случилась любовь, не ко времени и, совсем, ни к тому, в ком семейство её могло видеть пригожую ей половину, надёжного продолжателя рода и опору семьи.


Был ей выбран семейством жених, всем достойный её, но сердцу не мил.

И познала она надломленье души, крошение на неравные части – где есть долг, есть честь, уважение правил приличий и основ бытия, но была ещё необузданность тайных страстей и чудных влечений, приводящих в отчаянье, в упоение полубезумное близости сладострастного счастья.

…А когда объявились сваты от того, кто семейству весьма угоден, но сердцу чужд и взгляду не люб, изломалась в кусочки душа: стало ей безучастно, за кого идти замуж. Лишь бы вон из постылых стен, да хоть бесу в самую пасть, от сомнений и горестных тайн, от сжигающих чувства неутолимых желаний…


…Но сбылось обозначенное в
Книге их Судеб, Пророческое Знамение!
Когда был приглашён мастер-каменщик, ладить в доме будущих молодоженов камин...


Ей – печальной невесте, без особых надежд на удачу в замужестве....

И ему – семьянину, с лихвой испытавшему близость невыносимую с чужачкою нелюбимой… Судьба поднесла сгоряча упоение дикого счастья земного.
До того, как их души, познавшие чудо любви, вознеслись к небесам… ».

– Оу, я вижу, Вы зеваете в кулак!? Совершенно не интересно? И не слушаете даже меня, смотрите на свои часы, почти постоянно! Это уже совсем некрасиво( Снимите их немедленно и положите в карман! Или я обижусь!
…Или Вас так утомило общение со мной, что Вы даже не пытаетесь это скрывать?!

– Ну, что ты, пчёлка!? Я внимательно тебя слушаю. Всё мило и чудно! А часы, это так, по привычке. Сейчас сниму… И вовсе я не зеваю. Я улыбаюсь!

Е-кхе мой! Всё повторяется вновь. Слово в слово. Как сказано было в Книге Книг…
Как пророчески предначертано в Послании!
И Он – как все!

– Что? Кто? ты о чём?

– О чём?! Что-то, свежо, прохладно стало, брррр! И всё так некстати - и этот Чистый четверг и этот Праздник Исхода... И все ожидают чего-то, надеются на какие-то перемены.
А что ожидать? На что надеяться?
Вот и Он, – как все…

– Он? Кто это? Что – он?

Но случилась любовь, не ко времени и, совсем, ни к тому…
Уповать, не известно на что, верить, не понятно, во что и всегда пребывать в неопределённости, без опоры и надежды на понимание…
Даже когда он рядом… почти… А без него… вообще невозможно дышать… нет смысла жить.
Послушайте… Вы… не могли бы… помочь мне?

– Не уверен железно, что смогу… Но готов… Что нужно сделать?

– Вот… передайте ему… без лишних слов, без объяснений. Он сам всё поймёт! Спасибо Вам! Вы… так участливы, душевны… Необъяснимо…

Я вздрагиваю, ощутив тёплые прикосновения её руки…
Такое, даже в сладком бреду, не мог бы я ожидать и близко предвидеть, будучи стопроцентно уверенным, что в эту самую минуту, просто дремлю на лавочке, в ожидании прихода поезда и прибываю во власти романтических сновидений.

Но, ожившее вдруг, из туманно-сумеречной пустоты, в порывах страстного ветра, скворчащей хрустом ветвей и журчащей птичьим гомоном, нетерпеливое видение, огорченное моей заторможенной вялостью и дрёмной неуклюжестью, проявляет торопливую настойчивость, вначале пробуя вложить что-то, твёрдое и холодное на ощупь, в мои онемевшие руки, а затем, утратив терпение, быстрыми и уверенным движениями расстёгивает «молнию» на груди моей мастерки и засовывает во внутренний карман нечто весьма увесистое, но плоское и небольшое по размеру.

Интересно, а как она догадалась, что в «мастерке» есть внутренний карман?

Я слегка теряюсь и даже впадаю в оторопь, от такого резкого разворота дел.
Если честно, то мне не часто, а точнее, прежде совсем никогда, не доводилось иметь близкие отношения с галлюцинациями, скоропостижно обретшими плоть…

– Он уже там, на месте… Он Ждёт! Но!!! Как непрочно всё и непредсказуемо в этом мире… К прежнему возврата не будет…

– Но кто же он? Где он? Как я его узнаю?

– Он там, куда Вы сейчас направляетесь… Узнаете его, сразу же, как увидите!
Такое чудное совпадение нельзя не заметить… Извините! Но Вам следует поспешить. Чтобы успеть до отхода поезда…Разница прибытия, между его и вашим, всего полчаса!
Не говорите ему ничего, не отдавайте это в руки, просто положите рядом и уходите.
Если будет что-то спрашивать – не отвечайте! Не вступайте в беседу с ним. Ну, удачи вам! Ё-кхе кипанья ягь!

– А ты… это….не проводишь меня?

– Ну, нет! Я не хочу с ним встречаться!


……………………………………………………………………..


– Ну, вот! Ну, блин! И что Вы застыли, как вкопанный?! Ну, идите же!
Тут одна дорога, не ошибётесь. Шагов полтораста вкруг холма, четверть часа быстрой ходьбы. Полчаса, если вразвалочку. У Вас в запасе есть только сорок минут.
Может, уже хватит, дремать?!


……………………………………………………………………..


– Нет, ну что это такое, Велес ягеть!
Как можно так беспробудно спать с открытыми глазами! С Вами всё в порядке? Вы не больны?!
Хорошо, я Вас провожу, только немного!

Почему-то говоря шёпотом, наклоняясь почти к самому моему уху, она осторожно тормошит меня за плечо и опасливо толкает ладошкой в грудь, высвобождая душу из плена туманных грёз, вызволяя разум из тупиков обеспокоенных мыслей.
В мутном непроницаемом сумраке я не вижу её лица, – ни сладостных губонек, источающих вместе с мятным дыханием сладкое вожделение медовых поцелуев, ни игривых бесенят – янтарных русалочьих очей

Но слышу близко, до трепета в сердце, вкрадчивый фисташковый голос. Ощущаю щекочущее касание непослушных прядей, распушившихся паутинкой на ветру.
Чувствую, обвораживающее до мурашек, жаркое дыхание губ возле мочек моих ушей. И понимаю, что да, – она неоспоримо права, – я действительно болен.
Но это та редкая хворь, которую совсем не хочется врачевать.

– Ну, хватит мечтать о подвигах, голубоглазый, пора действовать!
Вставайте сударь, вас ждут великие дела!
Е-окхе
мой, какой же Вы, блин, колючий! Ну, хоть бы, побрились, что ли, на дорожку!
А впрочем, Вы и так, чертовски милы!


...И, буквально, вытягивает меня за рукав, из сумерек скучных дум
на просторы родниковой мечты, навстречу искристым лучам игривого воображения.
Я ещё ничего не вижу, пребывая в дурмане полудрёмы, но почти явственно ощущаю бьющимся учащённо сердцем, будто глотаю неровным дыханьем, измученным жаждой ртом, это, ни с чем не сравнимое предчувствие неведомой зари, когда на исходе бескрайней ночи незаметно оттаивает мрак, обращаясь в раннюю предрассветную ясь…

Моя провожатая бодро ступает вперёд, сквозь сливовую густоту тьмы, торя, ей одной ведомый и только ею зримый, путь к свету.

Взяв под локоть, почти подхватив под руку, еле плетущегося, меня. В нетерпении, ускоряя шаг, мягко шлепая босыми ступнями по гладкому, слегка поскрипывающему деревянному настилу перрона, легко ступая по хрустящей и шаткой деревянной лесенке, выводящей на неровную каменистую тропку; рискуя упасть и повалить моё сонное неуклюжее тело вместе с собою, не переставая при этом торопливо болтать, точнее, шептать без умолку, подпрыгивая на колючих кочках или перепрыгивая их, устремляясь в полёте своими губами к моему уху, близко касаясь дыханием моей щеки…

Как не расшибся я, и не убился, в мятном сумраке, в оливковой тишине с моим словоохотливым поводырем – знают только счастливые пни, камни и коряги, удачно увернувшиеся от подошв моих неустрашимых кед…

Хех! Или вот! Вообразите себе, новой семье нет места, где жить!
Или можно жить и здесь и там. Да ужиться невозможно нигде. Враждуют их семьи!
Хоть головой в направлении омута, хоть жди наступления Хованшиакхе!

– Как это? Что это?

– Ах, мы в незнании? На читки надо ходить, сударь! Недельная глава. Третье пророчество. Таинство Искупления. Сестрица новобрачной, согрешив с камнетесом безродным, после огласки греха, бросилась от стыда в омут. Чхи! Чхи!
И место освободилось, где жить, для молодой семьи, и перестали враждовать их семейства, наступили в посёлке – мир да благодать!  Близок час Хованшиакхе!

–Ты шутишь? Какая может быть благодать, если кто-то в омут сигает?
Глупо как-то это звучит – освободилось место. На несчастье чужом, как пуговку не крути, счастье своё не построить.

– Ну, а я-то тут причём? На карте звёзд, светила расположились, таким порядком…
Карта судьбы легла не в тот ряд! А причина всему, я знаю?
От много непонимания в жизни, от мало терпения у людей к чужой вере, инакомыслию…
Да, в обрыв прыгать, это не выход. А вот, Хованшиакхе – это вариант!
Другого случая просто не будет.

–В смысле? Ты о ком, о чём?

–Да так… ни о чём и о многом!
А, вот в этом какая-то правда есть, что счастья не построить на несчастье чужом!
Сюжетец-то рисуется скучный. И всё, походу, к тому идёт, всё в один беспросветный узелок затягивается – лишь бы вон из постылых стен, да хоть бесу в самую пасть, от сомнений и горестных тайн
Вы, мужчины, способны на быстрые подвиги. Но трудности житейские, людишек злых мелкие пакости и интриги подлые, до времени интерес к супружеской идиллии остужают! Пресыщение приходит, утомлённость! Тяга к рюмочке.
А там и – к юбочке чужой. Хех!

Или как поэтично, красиво, дела сердечные в романах о любви разрешаются!
Как романтично истории любовные складываются! И преграды все непреложно одолеваются. И под занавес добро всегда торжествует и любое зло побеждает!
Судьба поднесла сгоряча упоение дикого счастья земного. До того, как их души, познавшие чудо любви, вознеслись к небесам…

А почему всё иначе в жизни? Всё в реальности нашей – как наниче обратиша…
Мне, вот, о многом знать любопытно. Хочу всё понять, вникнуть, приобщиться к мудрости бытия…
Учу наизусть Шекспира! Ту бир ор нот ту бир!
Да, блин, видно, мастью не вышла, желания, чувства мои, увлечения, радость открытий, никто разделить не хочет, никому моё мнение, мысли, сомнения мои не интересны…

–Ну, это ты зря так говоришь, медовоокая, мне вот интересно! Если честно…

–Ой, Ягхи! Интересно, честно! Ладно, проехали! Мы уже на месте… почти.
Я здесь подожду. Кхе! А ты... А Вы, давайте, действуйте, не перепутай, только ничего!

«Хорошая мысль – действуйте! А, что, собственно, делать-то нужно? Чего она ждёт от меня, попрыгунья босоногая? И ведёт-то себя так, словно дело решённое. Будто с нею мы сто лет как друзья и условились обо всём заранее.

Может, всё-таки, расспросить её подробнее? Зачем? Кому? Что передать?
Да неловко как-то и глупо всё. Обидится ещё. Подумает, что я не в своём уме.

Не станешь же путано объяснять и доказывать рьяно, что, если рассудок слегка замутился от свежего воздуха, дивного голоса,аромата сочных духов , то это, само по себе, – ещё не признак идиотизма, – всего-то, лёгкий ушиб сознания, непилотируемое кружение головы в турбулентности взбудораженных мыслей…»

Я подхожу ближе, точнее, подкрадываюсь, почти на ощупь, к поросшей мхом и мелкой растительностью каменной стене с массивными металлическими воротами, шершавыми, от потрескавшейся краски и ржавчины.

Ещё не взойдя за порог «неизвестности», я зачем-то пытаюсь представить его, Избранника моей словоохотливой попутчицы, этакого счастливца-молодца, рыжего сельского гармониста с лохматыми кудрями и голубыми, навыкат, глазами.

Ведь эти её слова, – «хватит мечтать о подвигах, голубоглазый, пора действовать! », явно были не про меня.
Ну да, у меня светлые глаза, но в отличие от моего предполагаемого визави, которого я уже заранее начинаю истово нелюбить, никаких шансов, увы, и близко не обламывается моей персоне. Даже обидно!

Ну что за радость, принять участие в романтической истории с замысловатой, а главное, мне лично, совершенно не любопытной, интрижкой, в качестве персонажа «подай – отнеси», а после отбыть восвояси, так и не вкусив скороспелого плода, неожиданной, как шаровая молния в холодильнике, ну, если, и не любви, то хотя бы сладостных её предвкушений, томительных грёз об очевидной её невероятности?

…Но любопытно весьма, что за фрукт, – этот Избранник, чем же этаким он пленил её юное, окрылённое мечтами о счастье, сердце?

Тихо, как тень самурая, проникаю в широкий проём калитки, ступая на уложенную шершавым булыжником дорожку, засыпанную падшими шишками и высохшей хвоей, и попадаю в заросший, давно не ухоженный сад или скверик…

Разглядев, почти в двух шагах от себя, возле бордюра, кстати поставленную скамеечку, я присаживаюсь, в раздумье, в бессилии вдруг нагрянувшей усталости, в смятении тревоги и неожиданного беспокойства…

А если, всё-таки, не спешить, не испытывать судьбу втёмную, а вернуться и побеседовать с босоногой попутчицей по душам?
Задать кучу наводящих вопросов. Потребовать решительных объяснений.  Уточнить, по пунктам, боевую задачу…

И что это за бодяга пафосная стряслась вокруг их отношений?
К чему эти сложности, недомолвки, таинственные передачи непонятных вещей?

А ведь, чую своей поясницей, нечисто здесь!

Токи загнанных в тупик мыслей, скрытые импульсы подсознания, электрическою волною полузабытых переживаний, напряжением пережитых когда-то, незабываемых чувств, медленно вызволят разум из подвала небытия, собирая в единую вязь невесомые пряди отрывочных впечатлений и разорванные нити мнемонических бус ассоциаций, нанизывая как петли на спицы, стежок к стежку, жемчужины особенно ярких, но уже остывших, даже оледеневших воспоминаний, ставших настолько нереальными, что кажутся просто сном…

И это даже не мысли о прошлом, а беспокойные грёзы о чём-то далёком, хотя, по-прежнему, дивном, до боли родном, но, истекающем лёгким дымком на ветру, истлевающем в углях скоротечного времени, ещё вчера незабвенно и, до дрожи на кончиках пальцев, влекущем, а ныне трогательным до грусти, немного шероховатым на ощупь, и почти уже не осязаемым, на вкус…

…Первые капли дождя, шумно падут на листву, над моей головой,
на выложенную булыжником аллею, возле моих ног.
И щекочущий дух ворсистой пыли, вперемешку с заплесневелой сыростью и с чем-то ещё,
тинным, дымным, – затхлым запахом чердака, душной опрелостью погреба – навеет далёкое, почти уже чужое сновидение…

…Так уже было, однажды, в раннем детстве.
Когда впервые меня привезли на отдых в деревню. В первый раз я пошёл за околицу один.
В незнакомой мне, чужой местности. Чем-то отвлекся, обескураженный новизной состояния и потерял из вида дом, из которого только что вышел...

Незабываемая, мучительная минута. Мгновение необъяснимого счастья и упоение желанной свободой безнадежно отравлены невосполнимой потерей!

Всё – чужое, всё чуждо кругом. И я – совсем один!
Песчинка, затерявшаяся на огромном пространстве вселенной. Ведь, (страшно подумать) я не знал ничего!
Ни номера дома. Ни улицы. Ни названия самой деревни.

Я просто пропал, исчез с лица земли. Утратил точку опоры.
Ох, уж эти смешные страхи семилетнего ребенка!
Всего один шаг в сторону... Всего один поворот головы!
Я узнаю место и вижу знакомый дом.
Он рядом – почти в двух шагах. Просто искал я его в другом направлении.
Я подошёл к нему – с другой стороны.

Неизгладимое из памяти мгновение – оглушающего, всепоглощающего счастья!

…На бесцветный холст лёгкой дрёмы, скоропостижно рухнувшей в пропасть скоротечного сна, от волшебных взмахов кисти ностальгических представлений, лягут пестрыми кляксами, капельками и мазками бежевые лепестки икебаны оттлевших, как дымные костры в тумане, далёких впечатлений,
пробьются, как огненные лучи, сквозь сито туч, контуры утреннего осеннего пейзажа

…Распущенные косы ив. Частоколы берез, тронутых ржавчиной увяданья.
Аллеи в окровавленных пятнах павшей листвы.

…Размытые наброски светотени примут, немного спустя, более чёткие очертания, и ватная густота отяжелевшей от сырости полутьмы, постепенно расклубится на горизонте, изменив свой бесформенный вид.

Обретая правильные линии рукотворных лесопосадок, каких-то столбов и деревянных заборов, на фоне которых, выделяется, особенно отчётливо, чернильным пятном, ветхое бревенчатое строение, закрытое на тяжёлый амбарный замок, с ржавой табличкой над крыльцом: «Пост 1001 км».

Чуть выше таблички, почти у самой крыши – весело скалится сочный кумачовый плакат с огромными жёлтыми буквами: «Даёшь Чистый четверг! Ударим дружно, товарищи, порядком и чистотой по нарушителям трудовой дисциплины и тунеядству! ».

…Послышится странная музыка, не то туш, не то похоронный марш. Лошадиное фырканье и цокот копыт сольются с бодрым ритмичным шарканьем.

И зачарованный непонятным явлением, я зримо увижу, а может, пригрезится наяву, в неверных лучах рассеянного облаками света, – как понуро выбредает на перрон древняя кляча, волоча за собой необъяснимого вида тарантас.

С одной стороны, – определённо похожий на повозку, на которой селяне возят сено или навоз, – с невысокими бортами, скрипучей задней осью и деревянными колёсами.
С другой же, – там, где крепится упряжь, напоминающий старинную карету. От коей уцелела только передняя часть.

С удобным мягким диванчиком на облучке и парой больших колёс на рессорах с металлическим ободом и стальными спицами.

На диванчике, обитом чёрным дерматином, восседает угрюмый возчик, укутанный почти до самых голенищ кирзовых сапог в брезентовый плащ защитного цвета, подпоясанный кожаным ремнём с медной бляхой.
Шляпа на нём, а точнее шлем конической формы, предаёт фигуре несколько комический вид.
Единственный пассажир, стоящий на широко расставленных ногах, спиной к движению, посредине телеги, пытается сохранить равновесие на зыбких досках и одновременно извлечь пилящим взмахом смычка из прижатой к плечу скрипки – энергичные ритмичные звуки.
Иногда он сбивается с такта, иногда и вовсе прекращает играть, утирая лоб тыльной стороной ладони.
Но это никак не отражается на организованной толпе, вышагивающей колонной в ногу за колымагой и после каждого шага, дружно шаркающей мётлами слева на право.

Все шествующие – разного пола, роста и возраста, однако, мужчины в одинаковых чёрных шляпах, а женщины в оранжевых платках, укутывающих смуглые лица до самых глаз.

Выражения лиц у метущих строем, в большинстве своём, сосредоточены и угрюмы, хотя не обходится и без тех, кто явно халтурит, едва двигая метлой, ступая вразвалочку и что-то оживлённо нашёптывая на ухо соседу или соседке…

Даже полностью скрывшись из поля зрения, это диво ещё долго тревожит слух, размеренным шарканьем и медленно стихающим скрипом колес, не давая сомкнуться приоткрытым от изумления губам.

Под гудение в трубы хвойных смолистых крон и хруст терзаемых ветром веток – скрип и постукивание, исчезают на время, но стоит ветру утихнуть, возвращается с прежней силой, но уже похожими на нечто другое, на цокот маятника деревянных ходиков-часов, механизм которых запускается перемещением маленьких гирек на цепочке или на монотонный перестук колёс уходящего вдаль поезда…




Рубрика произведения: Проза -> Психологический роман
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 8
Опубликовано: 26.11.2016 в 14:25
© Copyright: Ле из Маале
Просмотреть профиль автора






1