Беседы о фламандской школе




Посвящается А. Н. Герасимову

I
Ветер охрипшей сукой завывал в трубах, срывался с цепи и со злостью кусал неуклюжие тучи. Обиженно надув щеки, те начинали рыдать. Их слезы отбивали чечетку на жестяных подоконниках и затягивали окна пленкой воды. Преподаватель художественного училища Николай Александрович Максаков не обращал внимания на капризы осени. Словно лунатик, он кругами ходил по аудитории и рассказывал о творчестве постимпрессионистов:
— Друзья мои, современная живопись — не фотография. Задача ее заключается в создании на холсте некой, не существовавшей до сего момента реальности. Желание отразить личностное впечатление художника от окружающего мира. Глаз и мозг творца устроены иначе, чем у обыкновенного человека. Испокон веков мастера кисти были потребны лишь для того, чтобы запечатлеть существующую явь. С изобретением же камеры обскура задачи изменились. Но, как и раньше, при перенесении изображения из жизни на холст живописец, так или иначе, служил медиумом и вносил в картину долю своего впечатления от натуры. Ван Гог и Гоген, без всякого сомнения, — гениальные художники. То, как они рисовали, может быть, не совсем понятно неподготовленному зрителю. Однако же, нельзя утверждать, что китайский язык — это бессмысленный набор звуков. Для того чтобы в полной мере оценить живопись Ван Гога, следует научиться его языку. Наконец последнее, что я хотел заметить по этому поводу: на свете существует бесчисленное количество людей, способных с большим или меньшим успехом написать как Вермеер, Филонов, Рембрандт или Веласкес, однако, это лишено смысла. За холстом стоит гений мастера — тут уж ничего не попишешь. Простите за каламбур.

Под монотонное жужжание педагога Шкаликов погружался в сон — сказывалось чрезмерное количество употребленного накануне портвейна. Перед глазами пестрыми клочками проплывали то подсолнухи, то пшеничное поле с кипарисами. Откуда-то издалека приглушенными раскатами грохотал голос Максакова. Его слова о небывалых тяжестях, выпавших на долю безухого сумасбродного художника, стучали по барабанным перепонкам и растворялись в сонном мозгу. Когда в видениях появились крестьянские хижины в Овере, кто-то толкнул Шкаликова в плечо. Андрей открыл глаза и увидел перед собой преподавателя.
— Я понимаю, что вам это не очень интересно. Но все-таки потрудитесь не перебивать мою речь храпом! Может, кому-то мой рассказ покажется не лишенным смысла.
— Простите, Николай Александрович! Я всю ночь за бабушкой ухаживал! — студент понуро опустил голову.
— Да, я определил по запаху! Бабушка, небось, с похмелья умирает? Вы бы сбегали за лекарством — нехорошо старого человека оставлять в таком состоянии!
— Николай Александрович, я больше не буду! — щеки Шкаликова покрылись румянцем.

«Глаз и мозг живописца устроены иначе, чем у обыкновенного человека», — это единственное, что врезалось в память. Андрюшка оттянул нижнее веко и взглянул на отражение в зеркале. «Ничего необычного. Глаза, как глаза! Серые, с красными прожилками! — разочарованный увиденным, он лег на кровать. — Надо удивить Максакова, добиться его благосклонности! Но как это сделать?»

Крылатые львы отрешенно смотрели на мир сквозь пелену времени, беззвучно рычали, обнажив клыки. Им, намертво приросшим к каменным плитам, было совершенно безразлично: идет дождь или снег, дуют ветры, или зыбкое марево обжигает их литые мускулистые тела. Белыми ночами, когда речные волны заигрывали с гранитными берегами, а разведенные мосты утопали в мякоти подрумяненных облаков, хищники стряхивали оцепенение, взмахом могучих крыльев отрывали себя от постаментов и возносились над городом. Львы до утра кружили над золотым куполом Исаакия, любовались колокольней Петропавловского собора. Ублажив себя неповторимым по красоте зрелищем, они возвращались обратно, складывали за спиной крылья и продолжали охранять покой величественного города, шаг за шагом бредущего в вечность.
Шкаликов подошел к одному из фантастических животных. Потер пальцами бронзовый, отполированный до блеска лоб.
— Ну что, мудрец, посоветуй, как стать знаменитым.
Лев молчал, усиленно соображая, что ответить.

Небо линяло, беспорядочно роняя ватные клочки. Упав на шоссе, они превращались в слякоть, зато крыши домов на какое-то время продлевали им жизнь. Город выглядел черно-белой гравюрой с небольшим вкраплением аляповатых рекламных щитов. Около безмолвного собеседника Шкаликов неожиданно прозрел. Вернувшись домой, он отыскал два светофильтра и соорудил из них чудо-очки. Мир исказился и предстал в шальном цвете.

Приступив к творческому процессу, Шкаликов проводил за мольбертом все свободное время. Увлеченный экспериментальной живописью гений предвкушал восторг преподавателя, по достоинству оценившего шедевр. Не снимая очков, он смешивал краски и щедро наносил на холст жирные мазки; отходил на метр, возвращался, что-то подправлял и удовлетворенно хмыкал. Через очки картина выглядела обыкновенно, ничего потрясающего в ней не было. Но стоило их снять... Такого буйства красок не мог себе позволить ни один модернист!
Шкаликов представил стремительное восхождение на трон славы. «Завтра я стану известен столице, послезавтра — миру!» Коктейль из водки и шампанского, в простонародье именуемый «Северное сияние», быстро отключил одаренного художника.

— Леди и джентльмены! Перед вами работы русского живописца Андрея Шкаликова, — девушка-экскурсовод свысока глядела на притихших заокеанских туристов. — Современное искусство, показанное мастером, объективно свидетельствует о том, что сложившаяся система представлений больше не видит в художнике творца высших ценностей. Трансформация духовной культуры связана с утверждением иных предпочтений. Относительное изобилие свободы, которым обеспечило себя общество потребления, показывает, чего в действительности желает человек. Идеальное не выдерживает испытания комфортом, «душа» проигрывает сексу, «вечное» — сиюминутному! Творчество утрачивает свое первородство и становится «художественным производством», усиливающим развлекательную, игровую функции. Но…
— Скажите, а можно приобрести что-нибудь из этой коллекции? — импозантный мужчина сложил на груди руки.
Дорогущий Rolex с камнями на циферблате выглядывал из-под белоснежной накрахмаленной манжеты.
Девушка снисходительно улыбнулась.
— Боюсь, ваш банковский счет обнулиться!
Ответ экскурсовода снизил рейтинг преуспевающего бизнесмена, переквалифицировав его в банкрота.
— Простите, я… — иностранец сник.

Брюзжание будильника оборвало выставку. Шкаликов сунул ноги в тапочки с дырявыми носами и поплелся в туалет. По его расчетам, не сегодня-завтра цивилизованный мир ахнет и опустится перед ним на колени. Полчаса студент гримасничал перед зеркалом, оттачивая безразличный вид к произведенному эффекту. Закончив упражнения с мимикой, он обернул подрамник простынею, натянул длинное, до пят, пальто и небрежно, на французский манер, намотал шарф.
В училище Шкаликов не стал раздеваться, будто пришел не за знаниями, а по старой памяти нанес визит вежливости. Максаков у окна беседовал с коллегой и не обращал внимания на снующих туда-сюда студентов.
— Николай Александрович, позвольте представить на ваш суд свою скромную работу. Если во мне есть хоть какой-то божий дар, то, будучи циником, я его не ценю. Оцените вы!
Брови педагога подпрыгнули, да так и замерли на середине лба. Он жестом пригласил восходящую звезду в кабинет.

Прислонив полотно к стене, Шкаликов сдернул с него накидку. Он ждал аплодисментов. Максаков в задумчивости теребил заросший подбородок. По его лицу невозможно было догадаться, насколько сильно он восхищен. Наконец, он похлопал ученика по плечу.
— Молодец, Андрюша! Хороший из тебя получится маляр!

II

Жизнь порой делает такие выкрутасы, что удивлению нет предела. В удалые девяностые страну лихорадило; человеческие судьбы сплетались в хитрые узелки, развязать которые не представлялось возможным. Доценты подметали улицы, бандиты разъезжали на «Мерседесах», пьяный президент играл на ложках и дирижировал оркестром. Хаос бродил от Москвы до самых окраин некогда могучей державы, в одно мгновение ставшей нищенкой.
— Николай Александрович, а как вы относитесь к фламандцам? К их школе живописи?
— О, это отдельный разговор! Фламандская школа подарила миру не одно поколение блестящих мастеров. Родоначальником ее считается некий Робер Кампен, но большую известность получили его последователи, такие, как Ян ван Эйк и Рогир ван дер Вейден. Хорошие были ребята, талантливые. С помощью красок они отменно передавали игру света и тени. Словами не выразишь восторг, который вызывают их труды! Это нужно видеть! — вспоминая знаменитые полотна, Максаков закрыл глаза. — Взять Гентский алтарь. Шкаликов, ты слышал о нем? Господи, даже если бы Эйк больше ничего не создал, он все равно бы вошел в историю как автор этого шедевра! Представь себе складень, достигающий трех с половиной метров в высоту и пяти в ширину. Он занял почетное место в церкви Святого Иоанна Крестителя. Сейчас художники не те! Старые мастера колдовали с красками.
— Но ведь эпоха Возрождения не уступала по красоте.
— О чем ты говоришь, Андрей? Период ренессанса на территории Франции, Германии и Нидерландов выделяют в отдельное направление. Там своя стилистика. Она отличается от итальянской тем, что меньше внимания уделялось анатомии человека. Упор делался на традиции готического искусства. Кстати, который час?
— Половина первого, Николай Александрович!
— Сидим, разглагольствуем. У нас работы непочатый край! — бывший преподаватель художественного училища поднялся и взял потертый саквояж. — Пойдемте, мой юный друг. Нам еще унитаз в тридцать седьмой прочистить надо — люди с утра ждут!
Мастер кисти и его ученик покинули слесарку.

Серафима Глызина жила с мужем и домработницей, неповоротливой женщиной без возраста, в многокомнатной квартире с высокими потолками и видом на Фонтанку. Отодвинув портьеру, она смотрела на улицу, надеясь увидеть что-нибудь необычное.
Из магнитофона негромко звучала ария Надира. Было скучно. Ее супруг, Сергей Лукьянович, стремительно разбогатевший на махинациях с поддельными авизо, сидел в кресле с закрытыми глазами. Его короткие, похожие на кегли ноги, покоились на журнальном столике. Казалось, Глызин дремал. На самом деле, он прокручивал в мозгах способы обогащения. Запросы с каждым днем увеличивались и требовали денежных инъекций. Деньги у нувориша водились, но хотелось все больше и больше.

С некоторых пор Глызин начал копировать образ американского миллионера: делал маникюр, укладывал с помощью бриолина тонкие волосинки, по воле случая задержавшиеся на голове; ходил по квартире в туфлях, противно скрипя кожаными подошвами. Пошаркав ими о коврик в прихожей, он мог, не разуваясь, завалиться на сафьяновый диван, приобретенный в антикварном магазине. На замечания жены Глызин отмахивался, закуривал похожую на обрезанный черенок лопаты сигару и стряхивал пепел прямо на ковер. Это настолько выводило Серафиму из себя, что ей хотелось стукнуть его. Больше всего раздражала вонь, исходящая от носков, после того, как муж скидывал обувку. Свой запах Глызин не чувствовал и упрекал жену в придирках.

Домработница никак не реагировала на поведение хозяина, считая, что так и должно быть; молча протирала за ним следы, сметала в совочек табачный пепел и беспрекословно выполняла все, что ей ни говорили. Это бессловесное животное, как называл ее Глызин, получало двести долларов в месяц и ютилось в маленькой комнатушке около входной двери. Вот и сейчас она шуршала на кухне, натирая до блеска фарфоровые чашки из сервиза то ли князей Юсуповых, то ли других царских родственников.
— Серж, — Серафима обратилась к мужу. — Мне срочно нужны деньги!
— На что тебе?
Глызин, не жалеющий средств на себя, был скуп по отношению к жене. Ему казалось, что она требует больше, чем нужно.
— Есть вещи, о которых женщине неудобно говорить даже близкому человеку.
— Блажь это. Обойдешься! — он погрузился в размышления.
«Зачем ей деньги? Никуда не ходит, с голоду не пухнет, дом — полная чаша. Своими капризами она толкает меня в бездну нищеты! — он поднялся с кресла и посмотрел на картину в дорогом резном багете. — Такую прелесть купил, а ей какие-то вещи…»
— Нет у меня денег! — Сергей Лукьянович насупился.
Он врал, не желая с ними расставаться. Денежки лежали во внутреннем кармане пиджака и грели душу Глызина лучше всякой телогрейки. Серафима повернулась и подошла к мужу. В ее прищуренных зеленых глазах вспыхнул огонек брезгливости.
— Жлоб! Индюк, возомнивший себя орлом!
Сухо, как выстрел, прозвучала оплеуха.
— Не забывай, кто из нас добытчик, а кто дармоед! — покраснев, Глызин потирал отбитую ладошку.
Он первый раз в жизни ударил жену и испытывал неловкость. Такого унижения Серафима не испытывала никогда. Вязкое марево заволокло мозги. Но женщина быстро пришла в себя. Тонкие, побелевшие от напряжения пальцы крепко сжимали бронзовую статуэтку Гестии — богини семейного очага, до блеска надраенную домработницей.

Раскинув руки и ноги, Глызин развалился на полу и походил на загорающего курортника.
— Серж, Серж! — она склонилась над ним и потрясла за плечо.
Серж не реагировал. Серафима обшарила его карманы и вытащила портмоне. В дверях показалась домработница. Ее квадратная челюсть медленно отвалилась и напоминала тиски.
— Взял и помер, подлец! Одни неприятности от него! — Серафима поднялась, сделала обиженное лицо. — Помоги!
Она схватила мужа за ногу. Башмак слетел, заставляя поморщиться от ядовитого запаха. Домработница перестала дышать, и не сводила глаз с золотой цепи, выползшей из ворота рубахи.
— Возьмешь себе, только держи язык за зубами! — предложила Серафима, заметив жадный взгляд.
Не успели женщины затащить труп в ванную, как дверной звонок захлебнулся в рыданиях. Серафима убрала с лица прядь волос.
— Открой! — голос ее дрогнул.

За дверью стояли два мужика. Один из них держал в руке видавший виды саквояж.
— Вызывали? — они прошли мимо домработницы в прихожую. — Ну, что тут у вас за трагедия?
Пожилой, интеллигентного вида сантехник поправил на носу очки-велосипеды. Его более молодой напарник с похотливым любопытством рассматривал фигуру хозяйки. Серафима плохо соображала, что от нее хотят. Машинально махнув рукой в сторону санузла, она прижалась к косяку. Слесарь заглянул в туалет, снял очки и стал протирать линзы носовым платком. Потрясенный увиденным, внешне он был абсолютно спокоен.
— Забавно! Там, кажется, кто-то умер!
От подстриженной бородки слесаря веяло библейской святостью, и сомневаться в правдивости его слов не приходилось. Серафима за рукав потянула мужчину в гостиную. Ей хотелось как можно быстрее вынести сор из избы.
— Помогите ради бога! — взмолилась она. — Вы можете расчленить труп и выкинуть на помойку? Сейчас все так делают.
Как хвост за ними волочился напарник сантехника. Слушая разговор, он озирался. В комнате пожилой слесарь с нескрываемым интересом стал рассматривать картину.
— Куда вы смотрите? Вы меня слышите или нет?

Серафима нервничала. Еще немного, и бронзовая Гестия снова бы оказалась в ее руках.
«Ситуация сложная в психологическом аспекте: покойника не
воскресишь, да я и не Иисус Христос. Но стоит ли ломать жизнь молодой женщине? Что тут у них произошло, одному богу известно, вот пусть он и решает — как быть?!» — мужчина мельком глянул на хозяйку квартиры и снова перевел взгляд на картину.
— Скажите, а откуда у вас это?
— Муж у какой-то старухи купил. Я подарю вам ее, если поможете от трупа избавиться.
— Хорошо, хорошо! Не волнуйтесь, — он потрогал багет. — Как стемнеет, мы подъедем — лишние свидетели ни к чему. Картина плюс тысяча «зеленых». Устраивает?
Его голос звучал тихо, будто вынос мертвецов входил в прямые обязанности слесарей-сантехников. Серафима кивнула.
— Когда увезем, обратитесь в милицию, дескать, супруг пропал. Не пришел, мол, домой — и все. Пусть ищут. Я картиночку, с вашего позволения, сейчас заберу, чтобы потом с ней не таскаться. А деньги вы нам вечером отдадите, вместе с телом.

Огромный город спал, кутаясь в ноябрьскую темень. В рассеянном свете луны две сгорбленные фигуры тащили огромный рулон. Запихав его в салон микроавтобуса, они загрузились сами. Автомобиль недовольно заворчал, пустил клубы дыма. Воровато, с выключенными фарами, выехал со двора.
— Ты, Андрюша, забудь все. Время нынче такое, чуть что и — Auf Wiedersehen, дорогие товарищи! — Максаков вырулил на проспект. — Мы его в Неву спустим. От ковра освободим и спустим. А к ногам железяку тяжелую примотаем, чтоб раньше срока не всплыл. За зиму его рыба так обглодает, что мать родная не узнает.
Шкаликов доверял учителю: тот был порядочным человеком и дурных советов не давал. Максаков вытащил из-за пазухи купюры.
— Вот, за труды твои тяжкие.
Шкаликов сунул деньги в карман.
— Николай Александрович, а с ковром как поступим? — не скрывая заинтересованности, спросил он.
— Выбросим — и всех делов! — Максаков сбавил газ.
— Можно, я его маме подарю?
— Боже мой, какая сердечность! Подари!
Шутит Максаков или ерничает, понять было трудно. Свернув на мост, педагог-сантехник бросил взгляд на бывшего ученика.
— Андрюша, у тебя не было серьезных травм головы?

После этого случая жизнь нисколько не изменилась. По вечерам на улицах стреляли, по телевизору кричали о достижениях демократии, а народ тащил тяжелый крест российской действительности. Дожидаясь на рабочем месте Максакова, Шкаликов пил чай и слушал радио. Бодрый голос диктора уверял, что все в стране идет по плану президента, очередной премьер-министр подал в отставку, а на Кавказе с новой силой вспыхнуло противостояние боевиков и правительственных войск. Радио сменило тему: «Новости культуры. На днях гражданином, пожелавшим сохранить свое имя в тайне, Государственному Эрмитажу была подарена картина известного художника, принадлежавшего к школе фламандских мастеров. Щебечущие птицы, многоцветные букеты и только что пойманная дичь украшают натюрморт…» — Шкаликов поставил стакан на верстак. Перед его глазами всплыла картина, висевшая на стене в квартире с забитым унитазом. Хлопнула дверь биндюги.
— Чаевничаешь? — Максаков повесил на гвоздь фуражку. — Все, Андрюша, на пенсию ухожу. Займусь частными уроками для поддержания штанов.
— Я тоже решил переквалифицироваться. Сколько можно чужое говно разгребать? У меня образование, в конце концов.
На этом пути-дорожки ученика и педагога разошлись в разные стороны. Судьба больше не сводила их, да это было и ни к чему.

III

У самого горизонта, в тени плешивых перелесков прикорнуло село Темяшево. Если бы не телеграфные столбы и тощие телевизионные антенны на крышах, то случайно попавший сюда человек подумал бы, что его отбросило в позапрошлый век. Настолько все выглядело невзрачно. Получившее свое название по фамилии помещика Темяшево славилось на всю округу лихими людьми.
Началось все с того, что предприимчивый барин, уйдя со службы, построил сахарный завод. На удивление соседей-скептиков, производство быстро встало на ноги. Дело пошло так хорошо, что надобность в сельском хозяйстве почти отпала. Со временем село поменяло свой статус на рабочий поселок.
Вкус ворованного сахара привил крестьянам неуемную тягу к сладкой жизни. Уличенных в хищении пороли, но это плохо помогало — куски рафинада сами прилипали к натруженным рукам. После экзекуции «защекоченные» плетками молили Бога, чтоб он наказал барина, и тот услышал просьбы. Прокладывая к заводу ветку железной дороги, Темяшев так рвал жилы, что сердечко не выдержало и остановилось. Где его похоронили, никто из ныне здравствующих темяшан не знал. В народе гуляла байка, будто закопали барина при наградах и с редкой иконой на груди.

За многие годы завод сменил нескольких хозяев и полностью развратил местное население. Сахар уже не выносили в онучах или между ног, предварительно обмотав тряпками, его крали целыми головами. В селе процветало самогоноварение.
По выходным дням, а то и в трудовые будни, то тут, то там случались пьяные потасовки. Порой доходило и до убийства. Сколько бы так продолжалось — неизвестно, но грянула Октябрьская революция, а следом — гражданская война. По стране покатилось огненное колесо предвестников апокалипсиса. Пришедшие к власти комиссары церемониться не стали — в «столыпинских вагонах» пачками покатились нечистые на руку бабы и мужики. Отсидев срок, они возвращались, принося с собой культуру уголовного мира.

В Темяшево появился свой, неповторимый лексикон, на котором общались все, включая ребятишек. Если бы из обычной болтовни сельских баб выбросили жаргонные словечки, то они никогда бы не поняли друг друга. Каждая семья имела «прошлое», о котором говорили многочисленные татуировки у отцов, а частенько и у матерей. К лишению свободы относились спокойно и с детства прививали уважение к воровским законам. Дошло до того, что юноши, достигшие призывного возраста, чаще попадали не в армию, а за колючую проволоку. И это было в порядке вещей. Выросшие в спартанских условиях, темяшане не следили за модой, но к внешнему виду относились трепетно. Особым шиком считалось выйти в свет в домашних тапочках, трико и цивильном лепне, наброшенном поверх майки. Дополняли прикид мохеровая фуражка и резной мундштук в зубах.

Помимо пьянок и разведения домашних голубей в Темяшеве любили почудить. Основной мишенью для народных забав служило железнодорожное полотно. Оно шло под небольшой уклон — и поезда сбрасывали скорость. Темяшане обильно смазывали рельсы солидолом, прятались в кустах и со смехом наблюдали за тщетными попытками состава вскарабкаться на взгорок. Машинисту приходилось вызывать бригаду путейцев. Те, матерясь, ветошью оттирали рельсы. Эту шутку селяне повторяли из года в год.

Поскрипывая снежком, в Темяшево пришел декабрь. Продрогшие яблони и вишни накинули на себя белые оренбургские платки и выглядели не так убого, как накануне. Украсив промокшие крыши ожерельями из сосулек, зима принялась расписывать окна витиеватыми узорами. В завершение, по-хозяйски покрыв все жемчужной пылью, она одним движением стерла осеннюю хохлому и раскрасила мир неброской гжелью.
Зюзя, или Сергей Андреевич Зюзиков, как он значился в паспорте, проснулся от назойливого стука в окно. Обычно так стучали желтобрюхие синицы, выщипывая из щелей паклю для своих нужд. Потирая подбородок, Зюзя поднялся и отдернул занавеску. На улице пускал клубы пара вечный собутыльник Тренька. Он мало чем отличался от Зюзи: те же татуировки на руках, тот же холодный неприветливый взгляд и единственная мысль, прочно запутавшаяся в извилинах: где взять денег?
— Одевайся, — заявил он. — Могилку нужно вырыть хорошему человеку. Обещают неплохо забашлять, плюс по пузырю на брата!
Тренька отстранил не проснувшегося до конца приятеля, прошел в дом и зачерпнул из ведра воды. Загасив пожар внутри организма, он вытер губы рукавом фуфайки.
— Давай, пошевеливайся! К обеду надо закончить.

Выкопать могилу хорошему человеку — святое дело! А к святым делам Зюзя относился трепетно. Можно сказать, он только и жил тем, что помогал людям в трудную минуту: то огород вскопает, то забор поправит, а то дрова наколет. И все-то почти задаром. Устав от праведных дел, он позволял душе расслабиться и кого-нибудь грабил. После чего уезжал валить тайгу или вязать сетки. Вернувшись из лагеря, Зюзя божился, что начнет жизнь с чистого листа. Но окружающая обстановка быстро заставляла забыть о клятве, и он снова начинал помогать людям.

Неухоженное, заросшее кустарником кладбище занимало весь склон невысокого холма, упиравшегося одним концом в заброшенный сквер. Давным-давно руководство поселка старалось привить населению чувство прекрасного. Оно считало, что если в огороженном месте установить беседки и разбить цветники, то одухотворенная молодежь будет устраивать здесь вечера культуры, читать стихи... На деле вышло иначе. Из сквера по ночам доносились пьяные крики и звон гитары. Местные остряки переименовали сельский парк в Сад Непорочного Зачатия. Постепенно беседки разломали и растащили на дрова, а клумбы вытоптали.
О том, что здесь было место отдыха, напоминали гипсовые пионеры с примерзшими к губам трубами и несуразная женщина с веслом. Завершал скульптурный ансамбль памятник вождю мирового пролетариата на ассиметричной площади перед сквером. Прозванный в народе компасом, он тянул выбеленную голубями руку в сторону кладбища, как бы намекая: «Все там будем, товарищи!» Чуть в стороне ютился магазинчик, возле которого стоял красный пожарный щит с конусообразным, как колпак звездочета, ведром, ломиком и двумя лопатами.

Присев на ящик для песка, землекопы закурили. Из-за холма выкатилось морозное солнце, заискрилось на нержавеющих зубах и рассыпалось по снегу хрустальными осколками. Друзья прихватили с щита лопаты и продолжили путь. Отыскав подходящее место, Тренька с энтузиазмом поплевал на ладони. Земля еще не успела промерзнуть, была мягкая и податливая. Землекоп шустро начал, но быстро выдохся и передал эстафету. Когда могилу почти вырыли, Зюзина лопата во что-то уперлась.
— Кажись, место занято! — с нескрываемой досадой подытожил гробокопатель.
Рыть новую яму не было ни сил, ни желания. Перекидываясь матюгами, друзья решили углубить могилу и подселить к кладбищенскому старожилу соседа. Доски гроба сгнили и провалились. Зюзя присел на корточки, вытер вспотевший лоб и отодрал одну из них. Из образовавшейся щели на него пустой глазницей смотрел череп с редкими, грязного цвета волосами. Чуть ниже, на истлевшей ленте красовался царский орден.

Покрытый красною финифтью золотой крест с белым эмалированным кругом в центре заставил Зюзю вскрикнуть.
— Чего орешь? — поинтересовался Тренька.
Лицо Зюзи, выглянувшее из могилы, светилось ярче солнца.
— Глянь-ка! — он разжал кулак и показал приятелю находку.
Тренька взял орден и бережно обтер о фуфайку.
— Сдается мне, на Темяшева нарвались! Ищи икону!
В погоне за легкой наживой, Зюзя отковырнул лопатой следующую доску. Не испытывая уважения к покойнику, его пальцы ощупывали шершавые кости. Иконы не было. Тщательно обыскав гроб, Зюзя с сожалением сказал:
— Нет здесь ничего. Одни пуговицы! — он показал потемневшие, покрытые рельефными точками медяки с изображением двуглавых орлов.
Желание работать пропало, но оставлять следы грабежа не хотелось. Приятели взялись за лопаты. Они работали с таким остервенением, словно хотели докопаться до истины. Углубив яму, подельники уничтожили все улики. Ближе к обеду показалась траурная процессия. Зюзя с Тренькой помогли опустить гроб и одним махом закопали могилу. Гулять на поминках они отказались. Получив вознаграждение, кореша поспешили в поселок.

IV

Андрей Дмитриевич Шкаликов пятилетку с гаком отсидел за махинации с фальшивыми долларами. На зоне он поумнел и решил сменить хобби. Освободившись, бывший аферист перебрался из продрогшего Петербурга в провинциальную Самару и увлекся коллекционированием редких орденов, монет и оружия. Выкупленная им коммуналка напоминала небольшой музей. На стенах висели старинные бебуты, шемширы, с выгравированными изречениями из Корана, и кинжалы черкесов в серебряных ножнах. Над сафьяновым диваном — дуэльные пистолеты систем Лепажа и Кухенройтера. В строгих рамках, на зеленом бархате красовались старинные ордена. Антикварная мебель была забита доисторическими книжками, статуэтками и посудой.

Имея авторитет в определенных кругах, Шкаликов давал консультации и скупал предметы старины. Отреставрировав хлам, что-то оставлял, а что-то выгодно перепродавал.
Обширные связи помогали Андрею Дмитриевичу быть в курсе всех полукриминальных событий, каруселью вращающихся вокруг его интересов. Перед Новым годом атмосферу шкаликовской квартиры потревожил телефонный звонок. Человек на том конце провода интересовался стоимостью царского ордена.
— Чтобы оценить вещь, надо на нее посмотреть. — Шкаликов перебрал в памяти дела, намеченные на ближайшую неделю.

Прогуливаясь по аллее парка, коллекционер поглядывал на часы. Он уже собирался уйти, как к нему подошли два гражданина, от которых за версту разило дешевым одеколоном. Щуплый мужичок в осеннем пальтишке исподлобья посмотрел на Шкаликова.
— Вы Андрей Дмитриевич? — он ежился от мороза.
После обмена приветствиями мужик вытащил из-за пазухи предмет торга, завернутый в холстину. Его приятель, такой же маловыразительный тип, будто опасаясь слежки, постоянно озирался. Шкаликов развернул тряпку. Гася эмоции, с безразличием осмотрел орден. Усыпанная бриллиантами «Анна» второй степени, изготовленная в мастерской Осипова, стоила в пределах восемнадцати тысяч долларов.
— Что я могу сказать?! Орден Святой Анны. Не такая уж и редкость. — Шкаликов догадался, что продавцы не имеют понятия об истинной цене раритета.
— Ты, человек, скажи: сколько стоит эта цацка. Нам деньги позарез нужны. — Мужик посмотрел в глаза коллекционера.

От немигающего взгляда Андрею Дмитриевичу стало не по себе. Он вернул наградной знак.
— Понимаете, мне он не нужен. Но я могу найти покупателя. Думаю, что тысячи две за него дадут.
Мужик спрятал орден и в недоумении поднял голову.
— Две тысячи? Он же золотой!
Тень разочарования и недоверия скользнула по его лицу.
— Долларов, долларов! — успокоил Шкаликов. — Если не найдете более выгодный вариант, то милости прошу.
Сопровождавший мужика приятель потянул того за рукав и что-то быстро зашептал на ухо. Посовещавшись, они одновременно повернулись к коллекционеру.
— А сколько ждать? Нам бы поскорее.
«Клюнули, вахлаки!» — брови Шкаликова зашевелились, как разводные мосты Петербурга. Глаза вспыхнули и тут же погасли.
— Оставьте адрес — завтра, ближе к вечеру привезу деньги. Только без фокусов! Я не люблю сюрпризов и подстрахуюсь.

Зимние сумерки поглотили утонувший в сугробах поселок. Тишина и отсутствие городской суеты поразили Шкаликова. Он с трудом отыскал нужную избу. Маленькое оконце, наполовину занесенное снегом, приветливо светилось. «Ни дать ни взять работа фламандских мастеров в эпоху русского ренессанса!» — антиквар постучал по раме. По ту сторону окна закачались тени, шторка отодвинулась и появилась знакомая физиономия. Приветственно помахав рукой, Шкаликов поднялся на крыльцо. В сенях его встретил Зюзя. Тощее тело хозяина прикрывала лагерная фуфайка без воротника.
— Вечер добрый! Мы уж думали, не приедете.
Шкаликов вынул из кармана бутылку коньяка.
— Обмоете потом сделку, — он прошел в комнату.

Внутренняя обстановка жилища говорила о непритязательности хозяина. В углу стоял круглый стол, рядом — табуретки. Ни телевизора, ни радиоприемника Шкаликов не заметил. У самого окна громоздилась железная кровать. На стене висел плюшевый ковер с тремя богатырями. Лампочка под матерчатым абажуром освещала центр комнаты, совершенно забыв про углы. Утонувшие в полумраке, они нагоняли тоску. «Ильич в Разливе лучше жил», — антиквару захотелось как можно быстрее покинуть убогое логово.

— Ребята, у меня со временем проблемы. Давайте обстряпаем сделку и разбежимся. Дел невпроворот, кручусь как белка в колесе и ничего не успеваю!
Не видя причин для задержки гостя, Тренька отдал ему орден. Внимательно осмотрев награду, тот спрятал ее за пазуху и протянул конверт.
— Пересчитайте, чтобы не возникло претензий.
Тренька никогда не держал таких денег. Руки его дрожали. Сдерживая радостное возбуждение, он пересчитал купюры и посмотрел через них на электрический свет. Что он там хотел увидеть, уголовник не знал и сам.
— Не переживайте, не фальшивые! Ну ладно, ребята, пора мне!
Шкаликов пожал разукрашенные татуировками руки. По дороге к оставленному автомобилю он ликовал — это была одна из лучших сделок в его жизни! По-кошачьи замурлыкал движок, Андрей Дмитриевич плавно надавил на педаль газа и выехал из поселка.

Пустая трасса скрывалась в бесконечной темноте. Каких-то полчаса отделяли антиквара от комфорта и рюмки коньяка. Ближе к городу движение на шоссе оживилось. Оживилось оно и в маленькой избушке на краю Темяшево. Опустошив бутылку, друзья решили по-честному поделить выручку. Зюзе казалось, что ему должно достаться больше, ибо именно он нашел орден.
— Если бы я не подсуетился, то не было бы ни могилы с богатым мертвецом, ни халявных денег, — переубеждал строптивого товарища Тренька.
Как гордый джигит обязан иметь при себе кинжал, так каждый селянин считал за правило носить «выкидуху». Приятели не стали тянуть быка за рога и перешли от слов к делу. Они с такой любовью расписали друг друга, что не в силах были доползти до порога и позвать на помощь. Их так и нашли: лежащих рядышком в лужах загустевшей крови.

Ничего этого Шкаликов не знал. Он предвкушал, как наварится, продав «Анну», насвистывал под нос и мчался в свой музейчик. Яркий свет встречного автомобиля на долю секунды ослепил его. Шкаликов резко затормозил. Сильный удар сзади развернул легковушку. Перед глазами замелькали огни, в голове отчетливо послышался голос Максакова: «Друзья мои, жизнь — не кино. Она идет по другому сценарию: постоянно создает на холсте бытия не существовавшую ранее реальность. Желание продлить эмоциональное впечатление индивида не всегда совпадает с ее планами. Глаз и мозг Творца устроены иначе, чем у человека…» Последовал еще один, более сильный удар. Подпрыгнув, машина антиквара улетела в кювет.

— Вась, иди, вызови скорую помощь и эвакуатор. Я документы проверю и составлю протокол осмотра.
Напарник поднялся по насыпи и не спеша пошел к патрульной машине. Автоинспектор принялся обыскивать труп водителя. Нащупав завернутую в тряпку вещицу, он развернул ее и осветил фонарем.
— Ух ты! — воскликнул гаишник и быстро сунул орден за пазуху. — Награда нашла героя!



Рубрика произведения: Проза -> Рассказ
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 13
Опубликовано: 26.11.2016 в 09:05






1