ТОЛОКНО


©, Алексей ИВИН, автор, 2009 г.

                                                                                        Алексей   ИВИН



                                                                     ТОЛОКНО



Нил Сорский (нет, нет, не тот, а другой, потому что наш работал мусорщиком в логатовской фирме по благоустройству и убирал сор и за священниками, в частности), когда постарел и перешел в то физиологическое качество, за которое государство уже берется доплачивать, однажды утром почувствовал, что ему хочется съесть что-нибудь этакое. У беременных женщин случаются причуды, и они по временам хотят селедки пряного посола или печной замазки с толченым стеклом, а Нил Сорский – совсем не по этому. Ему захотелось откушать чего-нибудь из тех продуктов, которые он ел еще маленьким, при социализме. Человек он был очень бедный, и хотя магазины ломились от товаров, позволить себе ничего не мог, потому что его занятие было малодоходно и его согражданами презираемо. Раньше таких специалистов называли золотарями (говновозами) и старьевщиками, а теперь строились мусороперерабатывающие заводы, так что Нилу оставалось только ходить с острой пикой и мешком и подбирать всякий мусор (в основном упаковочный). И вот он ежедневно подбирал пакетики из-под чипсов и йогурта, а сам думал, чего бы с получки этакого купить, чем бы себя побаловать. Он рылся в памяти добросовестно и досконально, потому что хотя дети – существа прожорливые, любят и запоминают они не всякую еду. А только вкусненькую или обычную. И теперь он вспоминал, чем же его кормили отец с матерью.


В основном, конечно, картошкой в мундирах с солеными огурцами или грибами, щами из свежего мяса (иногда из солонины) и на десерт – творожком (творожок заправляли густой сметаной, посыпали сахарным песком и перемешивали). Но все это в тех или иных комбинациях водилось и в современных продуктовых лавках, а вот чего бы нибудь этакого… Репы? Но репу он уже искал. Он искал репу в семнадцати лавках своего района и во многих других по всему городу, но везде отвечали, что ее теперь не завозят. А вот не хотите ли свеколки, хренку? Натереть вместе на мелкой терке, перемешать, заправить майонезом. "Что я, свинья, что ли? – обижался Нил на эти предложения. – Раньше свеклу и турнепс свиньям и коровам скармливали, чтобы они вес скорей набирали". Ему резонно отвечали, что то – кормовая свекла, а ему предлагают диабетический, можно сказать, продукт.



Нет, это было не то, чего жаждала его душа. А главное, это были товары, не пользовавшиеся спросом. Редьку, например, практически никто не покупал, даже келари для монастырских трапез, и ее потом вместе с гнилыми помидорами и баклажанами действительно отправляли на корм скоту. Но и он ведь не совсем дурной: он не доискивался дежки с медовухой, драчены или курников. Если питаться по-православному, с соблюдением постов и блюд национальной кухни, надо становиться прихожанином, посещать службы и поклоняться образам, а он, как увидит местного попа, который в рясе садится за руль "ауди" цвета беж и выруливает из-за новой циклопической монастырской ограды с попадьей на заднем сидении и кучей веселых детишек на проселок, ведущий к загородным владениям епархиата, так, только чтоб незаметно и не очень обидно, плюет ему под колеса. Потому что, конечно, раньше жили хорошо, ели балык из осетрины, но у него – свой житейский вариант, и от православного порядка в нем, может, только эти вот свежие щи из убоины.


К вечеру того рабочего дня, когда Нилу Сорскому захотелось откушать от патриархальных трапез, он решил, что надо поспрашивать в магазинах толокна и брикетированного какао. Он вспомнил, как однажды, ребенком, возвращался вместе с матерью из сельской лавки, держась за лямки хозяйственной сумки, которую она несла, и ныл: "Мам, ну дай этого…" – "Чего этого-то?" – " Ну, этого… кубика!" – "Его же надо растворять, его же так не едят…" – "Ну дай, я погрызу" – "Зубы спортишь!" – "Ну дай, у тебя там еще другие есть" (он имел в виду кофейные). – "Отвяжись! Придем домой – дам. Походя кто же ест?!"


"Если ты такая умная, - думал теперь Нил с обидой на мать, - ты должна была запретить не только есть походя, но и мусор подбирать. Вон – современные мамаши с прогулочными колясками: ребенок только, Господи благослови, ступит ножкой на асфальт, они ему сразу: "Что ты всякую грязь подбираешь? Брось сейчас же!" Этот ребенок дворником уже не пойдет работать. А моя была…"


Вернувшись с работы и переодевшись в чистое, Нил Сергеевич Сорский составил приблизительный список блюд (меню детства), которые следовало бы если уж не восстановить в обиходе, то хотя бы единожды вновь отведать. Список принял следующий вид:


овсяный кисель с молоком (желе)
тюря с молоком (молоко, черный хлеб, лук зеленый)
толокно
пареная репа и морковь с растительным маслом
картовница (запеченное картофельное пюре с мясом, молоком и яйцами)
земляника и черника с холодными сливками
толченый зеленый лук со сметаной
чечульки (домашний творог со сметаной)
недозрелый зеленый горох с грядки с еще стоячего куста и после дождя, чтобы на стручках капли дрожали; съездить за ним в пригородный совхоз "Заря".


Из этого меню он не помнил только, как выглядит толокно. Мать говорила: "Позобай пока толокна", но что такое "зобать", он тоже напрочь забыл. Тем острее был интерес к этому блюду, что ни как оно выглядит, ни как его готовить Нил не знал. Ему это нужно было для восстановления некоего удовлетворительного жизненного тонуса, как, говорят, наркоману – уколоться, чтобы предотвратить ломку. Его ломка состояла в неком несоответствии спроса и предложения: он требовал чего-то из антуража, чего уже не было в натуре. Ретроспективные вожделения не были общими, потому что с некоторыми новшествами он уже смирился и даже полюбил их (если, например, бананы нынче дешевле картошки, так он охотно ел бананы), но, припомненные, эти вожделения (эмоции, детали и предметы быта или, вот, кушанья) помогали реставрировать картину мира, бытие почти в прежнем составе. И естественно, что он стремился восполнить эти недостатки, тем более что, говорят врачи, пища еще и лечит. Он хотел быть прежним живчиком, у которого все впереди. Которому мама даст, когда придем домой, кубик брикетированного какао. Нил помнил, что стоил такой кубик всего ничего, и он подчас покупал их, насдавав пустых бутылок.


В первом магазине, куда он в тот же вечер обратился за своей покупкой, его не поняли.


- А что это такое? – заинтересованно спросила белокурая продавщица в фирменной униформе и с лейблом на груди.


-Ну, как вам сказать, - замялся Нил Сорский, понимая, что запросил нечто редкое. – Оно продавалось в таких вот узких пачках, в каких вон продукция "Золотой ярлык" продается. Вроде его там же и производили.


- Как оно выглядит-то? Типа какао-порошка, что ли?


- Нет. Я говорю, что, вроде, фирма была та же – "Золотой ярлык". Пачка еще была вся обсыпанная.


- Нет. У нас такого нет. У нас все свежее. Хозяин не велит брать у сомнительных производителей.


Нил Сорский купил не нужный ему, очень дешевый (12 рублей упаковка)диетпродукт – какао-порошок фирмы "Золотой ярлык" и вышел удрученный.


В другом магазине он повел дело иначе и обратился к продавцу постарше.


- Вы помните, - мечтательно произнес он, - раньше была в продаже такая штука, называлась "толокно". Узкие такие пачки, вместе с сахаром-рафинадом и кукурузными хлопьями продавались. Берешь ее в руку, а она вся обсыпана – вроде как мукой или сахарной пудрой.


- Так это мука и есть. Овсяная мука. – Продавщица смотрела на Нила иронически, как на шутника. – Раньше было толокно, а теперь вон "Геркулес", овсяная каша.


- Да? – удивился он. – Так это овсянка и есть? Овсяные хлопья?


- Да нет же, - твердо объясняла продавщица, как банкир, у которого перебывали всякие деньги и который поэтому знает,чем отличается монгольский тугрик от английского фунта стерлингов. – Овсяные хлопья это и есть "Геркулес". А толокно – это мука, из овса. А овсянка – это немолотый овес. Вон он у нас, восемь рублей килограмм.


- А-а… - разочаровался Нил, видя, что к их диалогу прислушиваются молодые покупатели и хихикают. – Так это просто мука.


- Ее сто лет как не производят, - подытожила продавщица.


- Ну, тогда дайте пачку "Геркулеса". Из него вроде кисель как-то готовят. Вы не знаете – как?


- Заваривают, - был ответ. Всем своим видом продавщица показывала, что давно ей не приходилось разговаривать с таким чудаком.


"Значит, это просто мука, овсяная мука, - думал Нил Сергеевич Сорский, возвращаясь домой уже не только с очень дешевым и безобразным по качеству какао-порошком, но и с громоздкой упаковкой овсяных хлопьев (на коробке были изображены баба в русском сарафане и с серпом и мужик в кафтане и с цепом; оба выглядели очень довольными феодальными порядками на Руси). -Но если это просто мука, как же я ее любил? Ведь это невкусно. По-моему, мы делали ее с молоком. Почему-то запомнились все блюда с молоком. Наверно, из-за коровы".


Мало-помалу он воспроизвел в сознании картину вкусового и зрительного действия толокна. Оно продавалось в узких пачках, так плотно набитых, что мука вылезала из сгибов и пачкала руки. Он открывал ее (внутри был мешочек из плотной серой бумаги), зачерпывал чайной ложкой – и тащил в рот. Засыплет полную чайную ложку с горушкой в рот, так что защекочет в носу и захочется чихнуть, - и запивает это дело молоком из литровой банки. Это и называлось "позобать". Иногда и литровую банку молока выпьет, и четверть килограмма толокна огородит. Во рту образовывалась клейкая тяпушка, которая приставала, как бустилат, к зубам и деснам; приходилось потом отковыривать пальцем. Мука и мука, вкус был мучной. На коробке в овальной рамке изображалась золотисто-желтая метелка овса.


В тот вечер он больше не ходил по магазинам, но на следующий день продолжил поиски. В чем был секрет и почему неймется "позобать" толокна, как в детстве, он не слишком допытывался; это кушанье было слепок, чтобы вместо протеза вновь выросла рука, негатив, чтобы отпечаталась действительность глазами фотографа, идея, которая благополучно забывалась, осуществясь. На следующий день он вновь искал толокно в своем районе, а когда не нашел, по совету сочувствующих старух поехал в единственную в городе бакалейную лавку, где, сказали, были представлены даже такие товары, какие производили в допетровскую эпоху.


Толокна там не было.


- Понимаете, - доходчиво объяснял мусорщик Нил Сорский тоже какой-то седенькой, как бы обсыпанной мукой двадцатипятилетней продавщице (таких именовали "платиновая шатенка"), - это такая мука очень мелкого помола. Наливаешь глубокое блюдо молока, засыпаешь туда сколько хочешь муки и ложкой пых-пых по верху. Оно плавает такими обвалявшимися комочками, как галушки. Вкуснотища необыкновенная.


- Я понимаю, но у нас такого нет, - сочувственно отвечала платиновая шатенка (или блондинка). – Покупайте овсяное печенье – то же самое почти.


- Нет, - разочарованно говорил Нил Сергеевич, которому скоро было идти на пенсию и который понимал, что аперитив или зернистую икру, хотя они тоже фигурировали в качестве товаров во времена его детства, ему вспоминать не дали: раньше не давали есть, а теперь – вспоминать. – Мне бы разок еще попробовать. В монастыре, может, еще помнят. Но туда идти не хочется.


- А вы сами смелите. Купите крупы и в кофемолке пару раз пропустите; то же самое получите.


- Спасибо. Я, пожалуй, так и сделаю, - обрадовался Нил Сорский и купил килограмм овса.


"Черт, - подумал он, возвращаясь все же недовольный итогами, - по-моему, этой крупой бабка раньше кур кормила. Насыплет в корыто – и они как начнут долбить, только стукоток стоит. Чего хоть я ищу-то? Это же позавчерашний день. Кое-кто сейчас другими поисками озабочен: смотрит красочные буклеты и прикидывает, куда свои кости бросить, - в Грецию, в Анталию или на Майорку".


Нил Сорский немного на себя рассердился, но, как человек упрямый, поставленной цели в тот же день – через час – достиг. Помол получился не совсем тот (не чистый и какого-то странного серого цвета), но поскольку он все же не держал в своем быту решета, то и просеивать полученную муку не стал. Он специально купил на пятачке у ближайшего магазина двухлитровую бутыль настоящего коровьего молока, а не стерилизованного, принес домой, с сердечным замиранием и душевным волнением вылил в глубокое блюдо, высыпал полученную муку, и когда она, как толстая дорожная пыль после поливочной машины, образовала по белому молочному озеру мелкие осыпи, островки и лагуны, металлической ложкой (деревянной не имел) по верху пых-пых-пых: взбил, размешал.


Жил-был поп,
Толоконный лоб.
Пошел поп по базару
Посмотреть кой-какого товару –
Толокна.
Глядь, навстречу ему Нил Сорский,
Идет, сам не зная куда, -


весело скруживал мусорщик, готовясь вкусить национального блюда. Когда во рту и в желудке уже все приготовилось к приему пищи, он зачерпнул одну ложку клейкой мешанины, проглотил, зачерпнул другую, третью. И с удовольствием умял все большое блюдо.


И вкус у него был примерно такой же, как у бустилата. Или как у рахат-лукума, который замешали на мелких опилках с пилорамы.


-Так вот почему я такой бедный ин е в о с п и т а н н ы й, - сказал он, облизывая ложку после толокна. – Мало трачу на питание.


И с этого дня он утратил последнее сходство с воспитателем народа Нилом Сорским и стал понемногу богатеть.



Рубрика произведения: Проза -> Рассказ
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 28
Опубликовано: 09.10.2016 в 07:49
© Copyright: Алексей Ивин
Просмотреть профиль автора






1