Песнь эмигранта



Все мысли, чувства, слезы – невпопад.
Играет солнце на умытых крышах.
Вот снова осень – этот листопад
Я в рот ебал на улицах Парижа.

Я пропил совесть двадцать лет назад,
Я Кремль ! продал – за тарелку супа.
Я вышел спьяну, голым, на Монмартр –
Что хочешь – душу? – на тебе – залупу!

Я не любви в изгнании искал, –
Какой Версаль?! Какую, на хуй, руку!
Я другу руку двадцать лет не жал,
Я, падла, испытал такую муку!

Без шапки, стоя, на краю земли,
Тряся мудями, вот с такою рожей…
Искал ведь я в изгнанье не любви,
А от любви забвения, быть может.

За дисседенской блядью по пятам,
А в Суздаль б тех блядей – стояли бы в прихожей.
В дырявых трюмам, вплавь, по городам.
О если б мне, хотя бы в Суздаль тоже!

Послушать пьяной Дуни разговор,
Отведать после поцелуев борща.
Зачем узоры Дунины я стёр?
Что дрищем, а затем полощем?

Здесь двадцать лет в аллеях не листва.
В уме не ум, а блядство и карьера.
Здесь вермут… трёх семёрок… нету, ни хуя.
Здесь снегу нет нигде – одна холера!


А ехал, думал о счастливых днях.
Мечтал о море, скалах, о Ривьерах.
Какой там, на хуй – грусть, подагра, страх.
Пока не сифилис – одна холера!

Не та река, черёмух не цветет,
Все дождь с утра, и с крыш здесь голубь гадит.
Он двадцать лет мне на макушку срёт –
Пошли все на хуй! – издеваться хватит!

Зачем всё бросил, предал, обосрал?
Зачем всё сжег дотла, а с чем остался?
О, если б знали вы, как я устал.
О, если б знали вы, как заебался!

День изо дня в бреду, из года в год,
Нет ничего, всё сплошь и всё не кстати.
И кто теперь мне родину вернет?
И кто, за это блядство, мне заплатит?

Сам отдал б всё, весь Лувр, весь Версаль.
Я б промолчал, сказать, вертися – миру.
Хоть заебися, мне тебя не жаль…
Когда б, икнув, мне Дуня позвонила!

Сказал бы – хватит Дуня, горевать.
Снимай ка лапти, мой ка рожу мылом.
Бросай Мирона, в рот его ебать, –
Езжай ко мне, в арбатскую квартиру.

Тебя одену в платье с бирюзой,
Рожу тебе, не ты, а я Настасью.
С такой вот удивительной косой,
И в дом войдёт не краденое счастье.

И будем всей душой страну любить.
Пусть реют флаги, пусть в них дуют - бляди .
Я просто, Дуня, подскажу, как жить,
Я помню, где лежат мои тетради.

Там утра талым, поволокой, сном…
На лужах лёд, там каждый мертвый дышит.
Я там шепчу, все знают – о былом.
А здесь кричу, – меня никто не слышит!

Ещё крепка и, вроде, шире кость,
И далека от сути в жилах старость.
Я здесь терплю свою ночную злость,
А там люблю вечернюю усталость.

Там берег речки, в поле сеновал,
Сплела мне Дуня душу из ромашек.
Я дунул в душу, я плевать не стал,
И пили радость из таких же чашек.

О, сколько б снов тебе пересказал,
О, сколько б слов не снес в залог на рынок.
Я столько с губ, с твоих загрыз, с алкал!
Я б столько ж выжал из тебя улыбок!

Устал не встать – не лошадь ведь в узды.
Звони – твой смех, в говне, в гробу услышу!
Я поглядел сквозь пропасть суеты,
А здесь в ту спесь, в ту злость – живой не дышит!

Ни слова в грудь, и в новых, все, портках.
Ремонты в душах, в душах – святотатство.
Животы пучит, от поноса страх:
Кабак, шансон, вино, духи и рабство.

Как помнишь, Дуня, я тебе читал,
Какая в нас египетская сила?
Ты, ни хуя, тогда, не поняла,
О взятии войсками Измаила.

Лупили Шведов, в глаз сто раз в году.
Ебли и Турков в рот, но в год по разу.
А раньше Греков, Рим, Китай, – в аду
Ебли, – у черта ум зашел за разум.

Как сам Суворов на коне скакал.
Как князь Потемкин вдев в петлицу розу
Кричал гарсону – «Сука сел и встал!
И, чтобы встал, в какую надо позу»!

Гарсон сидит теперь в своём саду,
Творог он ест, в ненастную погоду.
Я, размахнусь, блядь буду, попаду!
Спасибо мало? – суки взяли моду.

Не век их с полу поднят, а картуз.
Их взята жизнь в аптеке с нижних полок.
А он, гарсон, теперь – бубновый туз.
Он, блядь, с Олимпа – ест бубновый творог!

Летели шляпки – я стоял и пел.
Монмартр гудел, визжали в зад клаксоны.
Париж увидел, всё, что я хотел –
Мою печаль и старые кальсоны.

Мне сшила Дуня, вот её узор:
У нас для памяти свои обряды.
Я, вам устрою, здесь, – такой террор!
Я ,вам устрою, здеся, – листопады!

Латунь – оправа, ничего – всерьёз.
С метаморфоз и пьянство без упаду,
Чтоб, в этом театре, сука, ветер снес
Всё блядство с дирижёром об эстраду!

Как вас ебли, в три сабли казаки,
Никто не помнит, еле пережили.
Во – кажет, пидор, наши сундуки
Какими стали! – А какими были?

Ты вспомни, лучше, в гузно как ебут,
В лесах смоленских, всё от туда ж – с тыла.
Всё – жё ма пель, шарман – скажи, блядь, – «гут»!
Иль всё лоза к уму не отпустила?

У нас листва – земная благодать.
Дожди и реку, если хочет, поют,
И люльку, баба учена качать,
И пьёт мужит – на долго не посодют.

И дождь не тот, а если льёт так льёт.
Двумя зонтами, сука, не укрыться.
И мост высок, и берег не далек,
И хуй встаёт, и рыба нерестится.

Вода в колодце чище, чем слеза,
И в огороде тыква на пол грядки.
Другие сбоку смотрят образа,
Свинья в хлеву, и в доме всё в порядке.

Сбирайся Дунь, какого хуя ждать,
Три двадцать потолки – бери перину!
Я здесь отвык по-человечьи спать.
Я так люблю, твою прямую спину!

Я завтра буду, только отпусти
Меня тоска смертельная отсюда.
Мне б только тяжесть эту унести –
И равно в пять я на Арбате буду!

Иль долгих слез по мне там не нашлось,
Иль ничего из талых вод не выйдет.
Опять усталость и ночная злость,
А листопад, вгляжусь, всеет – сыплет, сыплет!

Не укрывала шалью голых плеч
Москва в глазах – ты пропасти искала
От наших долгих, загнанных не встречь, –
Ты верно старой, очень старой стала.

Я, может быть, напрасно вспоминаю,
Я понимаю, что меня не ждут.
Я, на часы, взглянув, всё забываю,
Что отстают.

Мне никакой латынью не помочь…
Пусть навсегда жизнь пропадает даром.
Пусть я усну, и мне приснится ночь –
Московские осенние бульвары.

1995






Рубрика произведения: Поэзия -> Матерные стихи
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 39
Опубликовано: 16.08.2016 в 00:15
© Copyright: Олег Гарандин
Просмотреть профиль автора






1