Черновики-Б


ЧЕРНОВИКИ-Б

Эти стихи можно не читать. Я сохранил
их для своих личных целей и для дальнейшей
работы.

* * *
Курорт. Уже пора цветенья,
раскрылись почки на платанах.
Я здесь, казалось, от рожденья –
на этих улицах нежданных.

Всем церемониям китайским
печальной жизни не подвержен,
иду вдоль портика, как в райском
саду. Наивен ли? Безгрешен?

По-стариковски как-то, тяжко,
прибой накатывает – астма? –
и отползает, как дворняжка,
поджавши хвост подобострастно.

Когда холодный дует ветер,
клоня стволы пицундских сосен,
я где-то (может быть, в рунете?)
плыву, как Байрон в Абидосе.

Ветшает мир – его морщины
(все эти каменные складки)
над бухтой высятся, и джины
там что-то строят в лихорадке.

А жизнь (утешили гадалки)
так хороша – накрылась тазом.
Мне хватит просто зажигалки
цветной с колёсиком и газом!

* * *
Нет ни эллина, сказано, ни украинца,
нет раба, нет свободного, нет московита,
во Христе все равны – от бродяги до принца.
Так о чём же тогда целый день деловито,
как безумные, спорите вы, маловеры?
Что вам Киев, и Путин, и Крыма мытарства?
Что Америка вам – эти крайние меры?
Что кричите вы так, словно Божьего Царства
вас лишили, а вовсе не денег и жрачки?
Успокойтесь вы все – ну, хоть Господа ради!
Всё на месте: и Мальта, и шумные крачки,
и волшебные звёзды, и дымные пряди
ароматных волос иудейской казачки.

* * *
Мир меняет электроника,
а у нас редиска, лук,
хватит дерева для плотника!..
Что же ты, усталый друг,
всё глядишь на виртуальное
созидание добра?
Всё устройство дигитальное
ты тестируешь с утра!
Видно, что-то заработало
человека супротив –
вот он любит Гарри Поттера,
мозг совсем освободив.
А у нас, представь, обычное,
натуральное житьё,
не смурное, не столичное,
где ворюги да жульё,
где людей считают мусором,
где недорого возьмут
переехать нас ленд крузером.
Ну, а тут за пять минут
станешь ты похож на таволгу
и увидишь небо, где
смерть, закинув ногу на ногу,
зря скучает по тебе.

* * *
Душит кашель и тесен тельник –
я всегда в октябре гриппую.
Сторожит канитель грибную,
отсыревший в низинах, ельник.

Здесь кикиморы злобно ночью
голосят на гнилых трясинах.
В колпаках ядовитых, синих
здесь поганки бредут на ощупь.

Здесь царит чертогон колючий,
и рыдает лешак замшелый.
Скоро вьюга раскинет белый
свой тулупчик в тайге дремучей!

Засвистит, затрубит, завоет
и горячим осколком звёздным
жахнет в сердце назло морозам,
в это бьющееся, живое.

* * *
Болит поясница, как старая рана,
стучит осторожно уставшее сердце.
А мне от печали, как всё-таки странно,
бессильная старость – надёжное средство.

Пройдёт ли гроза, или стужа ударит –
всё радостно думать, что мир бесконечен.
Сижу и размоченный в чае сухарик
грызу – и корить себя, в общем-то, нечем.

В душе ни обиды, ни глупых амбиций,
ни к женщинам пошлого нет вожделенья.
Мне снятся ночами волшебные птицы
и джунгли, где пышные вьются растенья.

Мне снится галактики звездное лоно,
оплавленный корпус надмирного судна.
Проснусь: «Хорошо-то, что небо огромно,
что всё в нём изменчиво сложно и чудно!»

* * *
А небо уходит в болото по плечи,
когда разжигает над зеленью сосен
закат комариный застенчивый вечер,
и, словно пластун, приближается осень.

Но мы, запалив пересушенный хворост,
из пламени искры и звёзды смешаем.
Лети, моя жизнь, набиравшая скорость
на старых сюжетах карельских закраин!

Выкладывай всю подноготную, птичка!
Она в поворотах твоих пилотажных!
О, нас так волнует живая водичка
поэзии в честных твоих
репортажах!

* * *
Взошла звезда таинственная Вега
над соснами, над самой головой.
О Господи, за то, что я живой,
за дым костра, за имя человека
благодарю тебя! Благодарю,
но северный посвистывает ветер -
лес отвечает шорохом ветвей.
Не записал ни Павел, ни Матфей,
что там – в Раю.
А здесь, на этом свете,
трава благоухает, и от шири
лесной в душе и сладко, и светло,
и озеро, как тёмное стекло,
и в небесах горит созвездье Лиры.

* * *
Боже, да как же ты можешь
мир этот видеть из мест,
где только звёзды? О, Боже,
ты же один там, как перст!

Как же не ведаешь: кровью
зря истекает душа?
Проклят небесной любовью,
но не сдаюсь ни шиша.

Буду, почти полумёртвый,
всё же утаптывать снег...
Знаешь, я оч-чень упертый –
можно сказать, Человек!

* * *
Быть может, финская земля
ещё нуждается во мне?
Рисует стужа вензеля,
как зверь, ворочаясь в окне.

Там кровью харкает закат,
трубя над гибельной тайгой.
Слепой служитель языка,
я в курсе, кто ты, Всеблагой.

Но всё же, каясь и греша,
шепчу у краешка стола:
«Конечно, счастья ни шиша.
Зато как музыка светла».

* * *
Испытанный тысячекратно,
я послан на все четыре –
теперь-то мне всё понятно
о людях, Боге и мире.

Больная душа наружу
просится то и дело.
Кляну вселенскую стужу
и делаю своё дело,

простое дело молиться.
А в небе, схожем с порезом,
Горе кричит, как птица
над полным сумерек лесом.

* * *
Дымит житковское село,
собака лает, мёрзнут звёзды.
Куплю в сельмаге два кило
картошки. Ладно, я не гордый.

Пожарю с рыбой ледяной,
к ночи прислушаюсь: эх, ветер!
Как хорошо на этом свете!
Как страш…
как странно, Боже мой!..

* * *
Куда угодно –
к чёрту, к папуасам!
Лишь только бы подалее от вас!
Безумца лучше трезвый папуас –
не настучит соседу по мордасам!

Но этот мир, тоскующий по чуду!
Но эти сосны тёмные, как жизнь!
И, пьющие водяру и мезим,
до свинства героические люди!

Они бы все уехали в Торонто
(довольно ненадёжный элемент),
но дядя Толя, спиздивший цемент,
но снежная тоска до горизонта!

* * *
В лесу раскачало смурную осину,
и в шорохе тихом я слышу: – Поедем
отсюда в Турин, и в Милан, и в Мессину!..
– Нет, знаешь ли, чаща, давай-ка, медведям
рассказывай это – почёсывай спину…
Не надо мне ехать в Тоскану!.. Не надо!..
Я снова иду на болото за клюквой.
Да, всё – геморрой, катастрофа, засада!
Любовь и надежда! И вера с разлукой!
Не надо мне ехать в Неаполь!.. Не надо!..
Я здесь проживу маргиналом и букой.
А помню, мы пели: «Гренада,
Гренада, Гренада
моя!..»

* * *
А нам украинка приносит вина!
А нам улыбнулся сосед подшофе!
Уже не Россия – другая страна,
и мы – «іноземці, що сидять в кафе».

Сидим, говорим о московских делах,
чужих, но понятных для каждого здесь:
что пули скучают без дела в стволах,
и есть ещё нищая гордость и честь.

«Ну, хлопцi, пора бы уже в города –
в чудесную Хайфу и стойкий Ашдод!..»
За игристым крымским вздыхаем: «Ох, да,
какой нас пластид упакованный ждёт?»

* * *
Включи свой «Super Galaxy» смартфон,
дитя больное века интернета!
Есть три тебе неведомых предмета:
любовь до гроба, дружба (и притом
такая, чтобы даром), а ещё
простое сострадание. Но ты же
не виноват – тебе машина ближе,
чем кто-либо. – А чё? – спроси. – Ничё,
брюзжать не стану – вы другие, да,
но человеку нужно что-то кроме
бабла – ну, например, надежда. О, не-
рассказывай, что ты – телезвезда,
что ты гоняешь пьяный на авто,
что ни одна тебе не отказала
Марина с бюстом и с ногами Алла…
– А знаешь, – я тебе скажу, – никто
тебя не похоронит, а ещё
не даст взаймы ни стольника, я знаю…
Что ж я напрасно смыслами терзаю
твой слух? Ну, что поделать? На плечо
рюкзак повешу – двину прямо в лес,
где самому себе я равен буду,
где сосны до небес и вереск чуду
подобен… Да, технический прогресс,
конечно, вещь. Но человек, увы,
так мало отличается от мыши,
от выпи, превратившейся в камышик,
от сныти, от блаженной синевы…
А ты сиди, дави созревший прыщик
и быть, изволь, со мной всегда на Вы.

* * *
Лес болит, укрытый небом,
полный снов необъяснимых.
Сосны, в сумерки обуты,
на ногах застыли длинных.

Нет, не просто снег вечерний,
а зимы наряд тяжёлый.
Никого уже не видно
в чаще, дремлющей за школой.

А с утра там пили водку,
в банки били из винтовки,
хохотали, как безумцы,
ради лесозаготовки.

Лес болит, стоящий смирно,
полный сумерек и страха,
и лежит на всём метельный
снегового свиток праха.

* * *
Пассажир
плацкартных вагонов,
я живу в ракетной державе,
наплевав на тома законов,
ибо брезговать ими вправе
тот, кому бригадир на стройке
рихтовал кулачищем ряшку,
тот, кому, разложив на койке,
тизерцин загоняли в ляжку.
Кто с тех пор,
как больная птица,
волочит перебитый разум.
Ни одна не берёт больница –
посылают на небо сразу.
Никаких тебе здесь пардонов,
снисхожденья к судьбе-шалаве.
Я всегда в ракетной державе
пассажир плацкартных вагонов.

* * *
Той сумрачной жизни фантазия скудной
для нас остаётся – знакомы интриги:
в прихожей коробка с грошовой посудой,
чеченские джинсы и с мусорки книги!

Багаж невелик и сдаётся под пломбы.
А можно и вовсе всё бросить. Но всё же
мы – нет, не в забитой артерии тромбы,
не встанем навечно в готовое ложе!

Нас вынесет где-нибудь в русле таёжном,
в степи Татарстана, в предгорьях Алтая.
И будет нам счастье такое, возможно,
каким награждает житуха крутая!

* * *
Возвращаясь домой из Финляндии,
неизбежно впадаешь в тоску.
Страшно плитками ты шоколадными
объедаешься и по бруску
тупо водишь ножом – эпизодами
дорожи этой жизни кривой!
Вдоль дорог это нами, уродами,
мусор свален, – хватило б с лихвой
на Европу пакетов и пластика, –
и нигде не найдёшь туалет!
Не страна это – просто фантастика!
Но какой ослепительный свет
может в людях усталых прорезаться!
И всего через месяца два
так и сгинет печаль-беспредельщица:
– Русь, браток! От неё никуда!..

* * *
Я видел почти половину Мира.
А в классе меня у доски дрочила
косая, как время, училка-мымра:
«Ты кем собираешься быть, чудила?»
Я стал, кем я стал, и того не меньше, –
не больше, чем ветер тайге карельской,
где мне открывались такие вещи,
что можно бы вовсе забыть о детской
тогдашней обиде. Но я, порою,
ещё вспоминаю, как больно было
тогда у доски: «Ставим кол герою?»
И ставили… Думал: «Кило тротила
достану – и нет коллектива школы!»
О Зле и Добре задавал вопросы
не им, а тому, кто на наши головы
молчит, абсолютно серьёзный, взрослый!

* * *
А давай, заварим кофе!
Не беда, что вьюга плачет.
Ты – Снегурка, не иначе.
Я – Мороз. И значит, пофиг
Новый год неновогодний,
эта боль, что сердце точит.
Сядем, ангел мой, короче,
и представим тот, свободный,
мир, который только снится:
Прагу, Вену или Лондон,
где любовь и хлеб – голодным,
а страдающим – больница…

Но ни зги в окне, и слышен
жутковатый вой собачий.
Или волчий? Или плачет
лес о том, что неподвижен?..

* * *
Манекен в исподнем на витрине
смотрит равнодушно, и горит
«распродажа» надпись голубыми
буквами. Весёлый Демокрит
то-то бы смеялся, предлагая
атомы извлечь из пустоты!
Ни войны, ни денег, дорогая
жёнушка, здесь нету – только ты,
только ты в коляске инвалидной
смотришь на усталых, неживых
пешеходов – есть ещё, как видно,
горе и без наших ножевых
ран неисцелимых. Но подумай,
там, на расстоянии руки,
над рекламной улицей безумной,
воле человека вопреки
ярко загораются созвездья,
где летят в предвечной пустоте
ангелы прощенья и возмездья,
Божий Сын, распятый на кресте.

* * *
Здесь, на Востоке, южная зима
с ума сведёт не сразу – понемногу.
Глядишь, седой сосед-калека на
совсем больную припадая ногу
ворчит с утра: – А что, Серёга, где
Россия? Ну?.. – А спирт из табуретки!..
– Везде бардак!.. – Провинция везде!..
У магазина бледные нимфетки,
дымят «Опалом». Что же, потроха
свои спасая, мне слинять отсюда
в Германию?.. Какая чепуха!..
И только на дожде сырая груда
Толстого книг и Пушкина в дерьме
у мусорки гниющей, где обломки
шкафов, разбитых, словно на войне,
так явственно напоминает мне,
чьи бедные безумствуют потомки.

* * *
На бульваре ночью быдлотека,
за бабло разборки, матюги,
бьют пустой бутылкой человека
просто так (не то чтобы враги –
им развлечься хочется!). Деваху
затащили голую в кусты.
В это вот гноище да с размаху
два кило тротила бы… А ты
что другое выбрал бы? Иначе
не занять скучающий народ –
нет работы дельной! Ну, на даче
что-нибудь: починка, огород,
да стишки художнику-соседу
прочитаешь с грустью про весну.
– Ё-моё, – он выдохнет, – уеду!..
– Ну, куда уедешь-то? Да ну…

* * *
– Ничек эшлер? –
помашет нам татарка
рукою и морковки по-корейски
в пакет положит – лучшего подарка,
пожалуй, не придумать. Рявкнет резкий
гудок автомобиля возле рынка,
и, вздрогнув, покачу коляску – лужи,
колдобины и попрошайка Зинка
у входа с картузом. Не обнаружит
разумной жизни здесь никто. Но дома
твоя любовь – мешочек абсорбента
в коробке Бытия, где всё знакомо:
и нищета, и окна интернета.
– Хочу домой. А ты?.. – А я морковки
поела бы!.. И вот плетёмся мимо
киосков, и канавы, и парковки.
«Недаром же судьба необъяснима, –
я думаю. – А жизнь – лишь обещанье
простого смысла». Там, над городскими
кварталами, полночное мерцанье
Большого Пса миров и между ними
голубоватый Сириус. О Боже!
О музыка! О человек!.. А всё же…
А чёрт его возьми!..
А всё же…

Прим. Ничек эшлер – как дела, татарск.

* * *
Бессовестный плюшевый бегемот,
шотландская кошка, шурует по
обоям когтями – прощай, ремонт!
Сижу и читаю Эдгара По.
В какой это жизни совсем другой
на гак я набрасывал скользкий трос,
в какой мне лупили, хрипя, тугой
перчаткой боксёры в непрочный нос?
Да полно, меня ли учил старлей,
напяливать грёбаный ОЗК?
Любимая, солнышко, мне налей
немного дешёвого коньяка!
Он, верно, палёный – не в том вопрос.
Коньяк, понимаешь, – не антифриз.
Я трогаю пальцем неровный нос,
и кошке сквозь редкие зубы «брысь!»

* * *
У магазина встречаешь сантехника пьяного,
раком дошедшего, чтобы купить сигарет.
Тяжелоногие сосны дрожат в Севастьяново.
Холодно жить, но ещё холодней умереть.

В воздухе носится что-то сырое, болотное.
Кто тебя выручит, если стояк потечёт?
Вот потому и приветствуешь это животное,
будущий хаос уже принимая в расчет.

* * *
Я загорелый, видимо, с Канар
не прилечу и Пизу не увижу,
не прогуляюсь летом по Парижу.
Жить предстоит в посёлке Коммунар.

Здесь у котельной чёрная труба,
и снег лежит до этажа второго.
И каждого подвижника святого
шлют закаляться именно сюда.

Певец тоски, иди в зверосовхоз –
с Иваном Ильичом за дружбу выпить
и ржавый трактор (мало здесь событий)
пустить с такого горя под откос.

Срок отмотать?.. Делов-то! Не вопрос –
вопрос почти всегда у нас открытый.

* * *
Над неподвижным озером луна
светло взошла, и в заводи широкой
такая же плывёт вторая – трогай
руками, как нимфею. Тишина
объяла мир, и хвойным холодком
благоухают сосны. Мы, живые,
ступили на планету, где впервые
потрясены и птицей, и жуком.
Совиный крик. И огненный цветок
пророс в густую тьму и закачался,
а в котелке забулькал, заплескался,
хвоинками приправлен, кипяток.
Добавив соли добрую щепоть,
вокруг стояли молча, как друиды,
мы, позабыв про боль, тоску, обиды.
И тут явился огненный Господь!
Он, как стихия был и как стихи,
и встал среди нетоптаной стоянки.
Мы пали ниц: «На ужин дай овсянки,
о Господи!» А он в ответ:
«Апчхи!»

* * *
А Клавка вздыхает: «Где же вы,
весёлые внуки с книжками?»
Но время – игрок насмешливый
с потрёпанными картишками.

То горка, а то колдобина –
дорога убита скверная.
Отчётливо видишь: родина
вот-вот и загнётся, веруя,
что всё возродится… Глупости!
Автобус гудит простужено,
но может мыслишек вытрясти
на заднем сиденье дюжину.
Как ветер, мы все бездомные
на горькой землице треснувшей,
где сосны да ели сонные.
В посёлок, почти исчезнувший,
торопимся. Глохнут просеки,
болото дорогой тянется,
а Клавка мотивчик простенький
хрипит потому, что пьяница.

* * *
Есть банки
прочные солений
от голодухи и картошка.
От белых вьюг – мурлыка-кошка,
и русский ямб – от огорчений.
От холодов спасут портянки,
чифирь (полпачки на полкружки).
От почек есть медвежьи ушки,
промыть глаза – настой очанки.
Есть от тоски Михалыч: – Здрасьте!
Давай, братан, по стопке врежем!..
От бед – внутри железный стержень,
и есть любовь – от всех напастей!

* * *
Лес молчит за нашим домом,
полный сумерек и снега,
бородатым, хмурым гномом
припугнёт он человека.

Грозный лес,
глухой, расстрельный,
жуткий, точно преступленье,
лес угрюмый, лес метельный
и волшебный, как виденье.

Мы туда пойдём на лыжах –
возле ёлки самой рослой
наломаем веток рыжих,
подпалим костёр берёстой.

Порхнут звёзды золотые,
перелётные, как птицы.
Сверху звёзды – голубые,
осторожные, как птицы.

В заскорузлой, пыльной лапе
нам оттуда тянет вилку
мать-Медведица: мол, нате,
в консерванте и в томате
ешьте баночную
кильку!

Оглянись же: ах, как дивно!
Ох, как чудно! Как волшебно!
Как же любит нас наивно
всё прощающее небо!

* * *
Ой, крапива, ты, крапива,
да высокий золотарник!
У Семёна – банка пива,
у Солдаткина – чинарик!
Перетрут они о зоне
за сараями у почты
и о том, какие Соне
подарить серёжки. Что ты,
золотые с халцедоном!
Сонька выбежит из клуба,
недотрога, за Семёном –
поцелует прямо в губы.
Даже, может, передачи
станет слать ему в Сегежу.
Говорит Солдаткин: – Значит,
почтальоншу я зарежу!..
А Семён ему: – Татарин,
на хера тебе мокруха?
Да пока срока мотаем,
Сонька станет, как старуха!..
Так сидят – такое детство
(в небе зарево заката) –
сын запойного сидельца,
правнук тёртого
солдата.

* * *
Как мелкие обрывки документов
из божьей канцелярии, на Невский
снег опускался бледно-фиолетов.
Так я стоял, раздвинув занавески,
и вглядывался в ночь. Рука саднила,
которой час назад я выбил зубы
какому-то мерзавцу, – не любила
за эти вот жестокие причуды
меня судьба. За то и покарала!
А я стоял и всё пытался чиркнуть,
и закурить, и всё не мог привыкнуть.
Троллейбусы рогатые искрили,
и лампочка горела вполнакала
на кухне. И хотелось «Или, Или!
лама савахфани?» кому-то крикнуть…

* * *
Где соловьиный обморок природы,
где за руки качает синий ветер
осины осторожные, где воды
озёрные дымятся на рассвете,


там я люблю прислушиваться к небу –
к его надмирной музыке высокой.
Благодарю огонь! Спасибо хлебу!
Как хороши ольшаник и осока!


Колючее, как звёзды, мелколесье
хромает на меня из бурелома,
и пахнет тишиной грибная плесень,
и сыростью болот – земное лоно.
Тогда душа приходит в равновесье.








Рубрика произведения: Поэзия -> Лирика философская
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 51
Опубликовано: 04.08.2016 в 01:49
© Copyright: Сергей Аствацатуров
Просмотреть профиль автора






1