Забава Путятична и змей Горыныч


DSC07266.JPG

Пролог

То что свято, то и клято.
А у нас бока намяты
при любых наших словах —
на то царский был указ.

Во стольном граде, сто раз оболганном, в Московии далёкой, за церквями белокаменными да за крепостями красными оборонными, жил да правил, на троне восседал царь-государь Николай Хоробрый, самодур великий (в общем, со своей, так сказать, изюминкой), но дюже добрый: народу поблажку давал, а на родных детях отрывался. И была у царя супружница, молода царица свет Забава Путятична, красоты неписаной, роду княжеского, а с каких краёв — никто не помнил (а может и помнить было не велено).

DSC07259.JPG

Глава 1. О том, как Забава Путятична долеталась

И пошёл слух по всей земле великой
о красоте такой дикой:
то ли птица Забавушка, то ли дева?
Но видели мы, как летела
она над златыми церквями
да махала руками-крылами.

Мы царю челобитную били:
— Голубушку чуть не прибили;
приструни, Николаша, бабу;
над церквами летать не надо!

Государь отвечал на это:
Наложил на полёты б я вето,
да как же бабе прикажешь?
Осерчает, потом не ляжешь
с ней в супружеско ложе —
она же тебя и сгложет.

Вот так и текли нескладно
дела в государстве. Ладно
было только за морем,
Но и там брехали: — Мы в горе!

Впрочем, и у нас всё налаживалась.
Забава летать отваживалась
не над златыми церквями,
а близёхонькими лесами:
обернётся в лебедя белого
и кружит, и кружит… «Ух смелая! —
дивились на пашне крестьяне. —
Мы б так хотели и сами.»

Но самим летать бояре запрещали,
розгами, плетью стращали
и говорили строго:
— Побойтесь, холопы, бога!

А мы бога привычны бояться,
он не давал нам браться:
ни за топор, ни за палку.
Вот и ходи, не алкай,
да спину гни всё и ниже:
не нами, то бишь, насижен
род купеческий, барский,
княжий род и конечно, царский.

Нет, оно то оно — оно!
Но если есть в светлице окно,
то баба и сиганёт, как кошка:
полетает ведьмой немножко,
да домой непременно вернётся.

А что делать то остаётся
мужикам старым? Ждать
и в супружеском ложе вздыхать.

Но вот и забрезжил рассвет,
а её проклятой всё нет;
кряхтит Николай, одевается,
на царски дела собирается
да поругивает жену:
«Не пущу её боле одну!»

Ну, пущу, не пущу — на то царская воля.
А наша мужицкая доля:
по горкам бегать -
царевну брехать.

А она, проклятая, не даётся.
Поди, ведьмой над нами смеётся,
сидя где-нибудь под кусточком?
Оббегали мы все кочки,
но не сыскали девку.

Царь зовёт мужиков на спевку
да спрашивает каждого строго:
— Где моя недотрога?

— Никак нет, — говорим. — Не знаем.
Чёрта послали, шукает.

Пир затеяли: пьём, ждём чёрта.
Через год тот пришёл: «До чёрта
там ёлок колючих и елей!»

Мы выпили с горя, поели
и песни запели протяжные.

Посол грамоту пишет бумажную
на заставушку богатырскую:
«Так и так, мол, силу Добрынскую
нам испытать бы надо;
пропала царская отрада —
Забава Путятична легкомысленна
(отлеталась птичка, видимо);
приходи, Добрынюшка, до Москвы-реки
да деву-лебедь ты ищи, свищи;
/точка, подпись стоит Николашина,/
а хто писарь — не спрашивай!»

Свистнули голубка могучего самого,
на хвост повесили грамотку сальную
и до Киева-града спровадили.
Чёрт хмельной говорит: «Не надо бы!»

Но дело сделано, сотоварищи.
Пока голубь летал до градищи,
мы по болотам рыскали,
русалок за титьки тискали,
допрашивали их строго:
— Где царская недотрога?

Результат, однако, был отрицательный:
русалки плодились. А богоматери,
на иконках не помогали.
Малыши русалочьи подрастали
и шли дружиной на огороды:
«Хотим здесь обустроить болото!»

Мужики от вестей таких заскучали:
пили, ели, Добрынюшку ждали,
и отцовство признавать не хотели:
дескать, зачатие ни в постели.

Николай хотел было рехнуться,
но квасу выпил, в молодого обернулся
да издал такой указ:
«На русалок, мужик, не лазь;
к водяному не стоит соваться;
а с детьми родными грех драться.
Посему, дружину ту вяжем
(войско царское обяжем),
на корабелы чёрные сажаем
да по рекам могучим сплавляем
до самого синего океана,
там в пучину морскую окунаем —
и пущай живут на дне, как челядь.»

Делать нечего, оковушки надели
на дядек водяных да дев русалок,
в трюмы несчастных затолкали,
и спустили по Москве-реке и далее.
А куда? Да больше не видали мы
ни корабелы наши чёрны,
ни русалок, водяных, ни чёрта.
Корабельщиков до дому ждать устали,
а потом рукой махнули и слагали
былины да сказки об этом.

DSC07258.JPG

Глава 2. Добрыня Никитич едёт на поиски царицы

А 1113-ым летом
к нам Добрыня пришёл, не запылился,
пыль столбом стояла, матерился:
— Так говорите, вы тут бабу потеряли,
Забаву свет Путятичну? Слыхали.
Князь Владимир да во Киеве гневится;
племянница она ему, а вам — царица.
Ну да ладно, горе ваше я поправлю:
найду ту ведьму иль навью,
которая украла лебедь-птицу.
Нам ли с нечистью ни биться!

И после пира почёстного
(не отправлять же Добрыню голодного),
опосля застолий могучих,
пошёл богатырь, как туча,
на леса, на поля, на болота:
— Ну держись этот кто-то,
вор, разбойник, паскуда!
Я еду покуда...

А покуда былинник ехал,
ворон чёрный не брехал,
а наблюдал с вершины сосны:
в какую сторону ноги шли
богатырские. И взмахнув крылом,
полетел не к себе в дом,
а на Сорочинску` гору`,
что стоит в чужом бору.

Там в глубокой пещере
за каменной дверью
сидит змей о семи головах,
о семи жар во ртах,
два волшебных крыла и лапы —
дев красных хапать!

Как нахапается дев,
так и тянет их во чрев:
переварит и опять на охоту.
На земле было б больше народу,
если бы не этот змей.
А сколько он сжёг кораблей!
Ну это история долгая.

Царица Забава невольная
в подземелье у змея томится.
Горыныч добычей гордится,
обхаживает Путятичну:
замуж зовёт, поглаживает,
кормит яблочками наливными
да булочками заварными,
а где их ворует — не сказывает.

Забавушка животине отказывает —
замуж идти не хочет.

Тот судьбу плохую пророчит
(за отказ) на всю Русь могучую:
«Спалю славну дотла! Получше ты
подумай, девица, да крепко.
Зачем тебе надо это:
ни детей, ни изб, ни пехоты,
ни рыбалки жирной, ни охоты,
а пустое выжженное поле
От татара вам мало горя?»

А пока Забава раздумывала,
ворон чёрный клюнул его,
дракона лесного за ухо:
«На тебя нашлась, то бишь, проруха —
удалой Добрынюшка едет,
буйной головушкой бредит:
— Зарублю ту ведьму или навью,
что украла племянницу княжью!»

Сощурился Горыныч, усмехнулся,
в бабу Ягу обернулся:
«Ну раз хочет Никитич бабку,
значит, с Ягушкой поладит.» —
и юркнул в тёмны леса.

А Добрыню кобыла несла
да говорила: «Чую, хозяин, я силу
нечистую, вон в том лесочке.»

— Но, пошла! — богатырь уже по кочкам
в сторонку прёт совсем другую,
не на гору Сорочинску, а в гнилую
прямо в сахалинскую долину
/где я, как писатель, сгину
и никто меня не найдёт/
вот туда-то конь Добрыню и несёт.

DSC07255.JPG

Глава 3. Змей Горыныч заманивает Добрыню на Сахалин

Ай леса в той долине тёмные;
ай звери по ней ходят гордые,
непокорные, на народ не похожие —
с очень гадкими рожами:
если медведь, то обязательно людоедище;
если козёл, то вреднище;
а ежели заяц с белкой,
то вред от них самый мелкий —
всю траву да орехи сожрали.
Лес голый стоит, в печали.

В эти степи богатырь и въехал.
На ветке ворон не брехал.
Народ в деревнях не баловался,
а у моря сидел и каялся:
они рыбу сетями всю вытягали,
есть стало нечего; выли теперь
и старые времена вспоминал,
о том как по морю гуляли
киты могучие, да из-за тучи
бог выглядывал робко.

— БОГатырь это! — Нет, холоп то!

— Какой такой богатырь, как наши?

— Наши то краше:
деревенски мужики
и сильны, да и умны!

— Не, тот повыше,
чуть поболее крыши!

— Врёшь, он как гора,
я видел сам богатыря!

— Да за что вы БОГАтыря ругаете?
Сами, поди, не знаете:
шеломом он достаёт до солнца могучего,
головой расшибает тучу за тучею,
ногами стоит на обоих китах,
а хвост третьего держит в руках!
Вот на третьем то киту
я с вами, братья, и плыву!

Тёрли, тёрли рыбаки
свои шапки: — Мужики,
уж больно мудрёно,
то ли врёшь нескладёно;
наш кит, получается, самый большой?
Почему ж не виден БОГатырешка твой!

— Потому БОГатырь и не виден,
народ его сильно обидел:
сидят люди на китах,
ловят рыбу всю подряд.
А тем уже кушать нечего.

Вот так с байками и предтечами
сахалинцы наши рыбачили,
но они ни ведали и ни бачили,
как история начиналась другая
про огромную рыбу-карась.
— Вот это про нас!

Но как бы мужик ни баил,
а Добрыня по небушку вдарил,
и на остров-рыбу опустился.

Народ в ужасе: — Бог воротился!

— Да не бог я, а богатырь!

— Вот мы о том и говорим:
хотим, БОГатырешка, рыбки,
а мы сами яки хилы да хлипки.
Сколько неводы наши ни бились,
они лишь тиной умылись.
Ты б пошёл, взлохматил море синее —
к брегу рыбу и прибило бы.

Вздохнул богатырь, но сделал
всё что мужланы хотели:
взбаламутил море синее,
шторм поднял, да сильно так!

Затопила волна долину:
дома затопило, овины,
медведей, белок да зайцев,
и жителей местных нанайцев.

А как волна схлынула,
так долина гнилая и вымерла,
стоит чёрная да пустая.

Никитич что делать — не знает.
Ни людей, ни рыбы, ни леса.
— Да куды ж это влез я? —
стоит, чешет «репу».

— Вляпался ты крепко! —
голос слышен с болота.
— Кому тут ещё охота?

Выходит баба Яга
(хороша иль не хороша):
— Одна я в тундре осталась;
ведь я, мужичок, не якшалась
ни людьми, ни с зверьём, ни с лесом.
А какой у тебя интерес тут?

— Я, бабулечка, тоже не сдался:
с чертями могучими дрался,
народу погубил, ой немерено!
Как жить теперя мне?
А ищу я Забаву Путятичну —
жену царскую. «Пасечник»
нашёлся на нашу «пчёлку»:
уволок её куда-то за ёлку.
Ничего ты о том не слыхала?

— А знаешь, рыцарь… да, прилетала
дева-лебедь, сидит в Озёрском,
плавает в водах холодных
моря Охотского, стонет:
то слезу, то перо уронит.
Говорит, что летать не может —
изнутри её черви гложут.

Помутнело в глазах у Добрыни:
— Ну бабка, — промолвил былинный
и бегом к Охотскому морю. —
Горе какое, горе!

DSC07251.JPG

Глава 4. Горыныч кидает Добрыню в море

А бабка вдруг стала змеем
полетела ещё быстрее,
села на камни прибрежные,
морду сменила на вежливую
и обернулась девушкой-птицей.
Ну как в таку не влюбиться?

Тут Никитич к брегу подходит,
глядит на деву да смотрит,
и почти зовёт её замуж:
— Ты бы это… до дому пошла бы уж,
Николаша тя ждёт, не дождётся! —
а у самого сердечечко так и бьётся.

Опустила очи дивчина:
— Ох ты, воин милый,
не люб мне боле муж любимый,
я сгораю по Добрыне!

А Добрыня, он парень честный,
но растаял при виде невесты:
губу толстую отвесил,
грех велик на чаше взвесил,
и полез с объятиями жаркими
на Забавушку. А та из жалкой
превратилась вмиг в дракона
жаром дышит, со рта вони!

— Ну, пришла, былинничек, твоя кончина! —
когтями цап и волочёт в пучину
добра молодца на свет не поглядевшего,
удалого храбреца бездетного.

И кидает змей Добрыню в море синее.
Тонет богатырь. Картина дивная
пред глазами вдруг ему открылась —
это царство подводное просилось
прямо в лёгкие богатырские,
а вокруг всё зелёное, склизкое:
чудные водоросли и рыбы,
караси-иваси, как грибы,
по дну пешеходят хвостами.

Вот они то Добрыню и подобрали
да вынесли на поверхность.
Но до брега далеко. Ай, ехал
мимо рыба-кит великан.
Взял он воеводушку, поднял,
да на спину свою забросил.

А как забросил, так загундосил:
«Гой еси, Добрынюшка победоносный,
ты избавь меня от отбросов:
на спине моей народец поселился
нехороший, дюже он расплодился,
сеет, жнёт да пашет —
кожу мою лопашит.
От боли уж жить мне тяжко.
Скинь их в море, вояшка!»

Вздохнул наш казак, огляделся;
да уж, некуда деться:
сараи, дома и пашни,
люд песни поёт да квасит
капусту в огромных бочках;
сети ставит и бродит
рыбку большую и малую —
солит, сушит и жарит её.
В общем, весело живут, не накладно.

Разозлился богатырь: — Ай да ладно,
помогу я тебе, рыба-кит,
только ты сумей благодарить:
довези меня до столицы,
мне оттуда надобно пуститься
(сызнова да по ново)
на поиски нашей пановы,
племянницы князя Владимира, —
и меч булатен вынул он.

Да вовремя остановился —
мысль темя пронзила. Не поленился
богатырь, взошёл на гору.
И как закричит: — Который,
который год вы сидите на рыбе?
Вы не люди, а грибы!
Не мешайте жить животине.
Знаю я остров в пучине
пустой, а сверху, как рыба.
Вот на нём вам плодиться и треба!

Развернул Добрыня кита
туда, где всё смыла волна,
и поплыли они к Сахалину,
где уже прорастала полынью
земелька после цунами;
и последние нивхи не знали
какая их ждёт беда:
люд дурной напором прёт сюда,
чтоб раскинуть свои шатры.
(Айны, это были не вы?)

Но такова была сила природы:
кит с людьми уже на подходе,
близёхонько к берегу пристаёт,
народ (хошь, не хошь) а на сушу идёт
и дивится откровенно долго:
«Как же так? Есть реки, и ёлки
прорастают особенно смело,
а фонтанов нет; не умеем
жить мы в таких условиях!»

Но кит покинул уже акваторию,
уходя в Атлантический океан,
коня богатырского подобрав.
А Добрыня махал руками обеими:
— Да ладно вам, что из дерева сделано,
то и крепче намного!
Хотя, спросите об этом у бога.

Долго ли, коротко ли рыба-кит плыла,
но до моря Белого, наконец, дошла.
Простилась со спасителем и в обратный путь —
от народа глупого отдохнуть.

DSC07248.JPG

Глава 5. Добрыня в гостях у деда Мороза и бабы Яги

А Добрыня Никитич в Архангельске попировав
дня эдак три, не меньше, пустился вплавь
по реке могучей, по Двине Северной,
на лодочке быстрой, белой.
И доплыл он до Устюга Великого,
а там в леса потянуло дикие
его кобылу верную:
та чует зло — проверено!

Доскакали они до избушки,
заходят внутрь, там заячьи ушки
дрожат и трясутся от страха,
и золотом шита рубаха
висит, дожидаясь хозяина.

— Неужто изба боярина? —
Добрыня светёлки обходит,
в раскалённую баньку заходит.
А там мужик чудной парится
белый, как лунь, махается
вениками еловыми.
Белки в кадушки дубовые
подливают водички горячей.

«Неужели дед Забавушку прячет?» —
подумал детина наш милый.
— Тук, тук, тут птица не проходила?

Дед Мороз (а это был он) нимало был удивлён:
— Это ж ветром каким надуло
богатыря? Ай да что ли уснула
во дворе охрана моя?
Пойду, вспугну своего медведя`!

— Медведя` покорить, конечно бы, надо,
но зима на улице, и засада
в берлоге медвежьей особая —
не страшна вам дружина хоробрая!

Усмехнулся дед Мороз: — Верно чуешь,
с тобой, гляжу, не забалуешь.
Ну проходи, добрый витязь, омойся.
А в тёмну тайгу не суйся —
там баба Яга живая,
она таких, как ты, валит
целыми батальонами
со своими друзьями злобными.

— Так вот кто спёр царёву птицу! —
ни на шутку Добрыня гневится.
Но однако
разделся, помылся и в драку
ни поспешил пуститься,
а остался столоваться, мыться.
Отдыхал богатырь так неделю.
Вот брюхо уже наел он
почти такое же, как у Мороза.

Не выдержал дед: — Воевода,
не пора ль тебе в путь пуститься?
А то царь, поди, матерится.

Делать нечего, надо ехать.
Хорошо прибаутки брехать
за столом с веселящим пивом,
но не от хмеля воин красивый,
а от дел и подвигов ратных.

Взял Добрыня свой меч булатный,
надел кольчугу железну,
пришпорил кобылу верну
и в тёмны леса галопом!

Допылил бы он так до Европы,
да на избушку Яги наткнулся;
шпионом хитрым обернулся
и айда на разведку.

Но ворон уж карчет на ветке,
бабу Ягу призывая.
И появилась кривая,
будто выросла из под земли:
— Нос, касатик, подбери!
Тебе чего от бабушки надо?

— Я, бабуля, не ради награды,
а пекусь о спасении жизни:
Забаву Путятичну, видишь ли,
злая сила, кажись, прибрала.
Ты деву-птицу не видала,
чи сама её съела в обедню?
Хоть где косточки закопала, поведай!

А сам тычет в бабулечку палкой:
не Горыныч ли это? — Жалко
было бы съесть девицу,
чернавка самой сгодится! —
отвечает служивому ведьма. —
Слезай с коня и поведай,
в баньке моей помойся,
поешь, попей, успокойся.

Беспокойно стало служаке:
вспомнил с Ягусей драки —
последствия её гостеприимства.

— Не пора ли тебе жениться? —
вдруг ласковой стала Яга
и в избушку свою пошла. —
Щас покажу тебе девку,
краше нет! Та знает припевки
все, каки есть на свете,
и лик её дюже светел.

Вошла в избу, выходит девкой,
краше нет! И поёт припевки
все, каки есть на свете.

Никитич нарвал букетик
цветов, что росли возле дома,
и дарит девице (влюблённый).

А та ведёт его в опочивальню
да срывает рубашечку сальну,
в шею вгрызается грубо
и прямо артерию рубит!

DSC07247.JPG

Глава 6. Сивка и старичок спасают богатыря от смерти

Вышел дух из воина ... ан нет, остался.
Дух, он знает что-то, он не сдался.
А Добрыня мёртвый на полатях
лежит бездыханный. Тратит
бог на небе свои силы,
в Сивку вдул виденьице, как милый
хозяин её умирает.

Фыркнула кобыла: «Чёрт те знает
что творится на белом свете!» —
с разбегу рушит дом, берёт за плечи
Добрыню и на спину кидает,
да бегом из леса! Чёрт те знает
что в нашей сказке происходит.

Старичок на дорогу выходит
и тормозит кобылу:
— Что разлёгся ты, милый? —
и поит воеводу водицей.

«Живой никак?» — конь матерится,
обещает загрызть бабу Ёжку.

— Эх, сивка матрёшка,
не тебе тягаться с Ягою,
её Муромец скоро накроет!
А ты скачи на гору Сорочинску,
там в пещере Забава томится;
змей Горыныч её сторожит.

Тут Никитич приказал долго жить:
оклемался, очухался, встал,
поклонился спасителю и поскакал
на Сорочинскую гору.

«Так ты, казак, в бабку влюблённый?» —
ехидничает кобыла.

— Да ладно тебе, забыли, —
отбрёхивается богатырь. —
Дома поговорим.

А гора Сорочинская далёко,
намял кобыле он боки,
пока до неё доскакал.
А как доскакал, так и встал:
вход в пещеру скалой привален
да замком стопудовым заварен.
Нет, не проникнуть внутрь!

Оставалось лишь лечь и уснуть,
да ворочаясь, думать в дремоте:
«К царю ехать, звать на подмогу
дружину-другую хоробрую,
иль кликнуть киевских добрых
богатырей могучих?»

Бог выглянул из-за тучи:
«Зови ка, дружок, своего спасителя,
от смерти лютой избавителя,
старичка лесовичка;
тот поможет: есть чека
на вашу гору!»

«Ам сорри!» —
хотел сказать богатырь,
да англицский снова забыл,
а посему закричал:
— Старика бы и я позвал,
да как же его призовёшь,
где лесничего найдёшь?

«В лесу его и ищи,
в болото Чёртово скачи!»

Делать нечего, поскакал богатырь в болото,
хоть и было ему неохота.
Доскакал, а там тина и кочки,
да водяного дочки —
русалки воду колготят,
на дно спустить его хотят.

Но Добрыня Никитич не промах,
он в омут
с головой не полезет,
лесника зовёт. — Бредит! —
русалки в ответ хохочут.
Зол богатырь, нет мочи.

/Ну, злиться мы можем долго,
а река любимая Волга
всё равно не станет болотом./

Тут старичок выходит
и говорит уже строго:
— Опять нужен я на подмогу?

— Извини нас, деда, убогих,
но гора Сорочинска заперта
замком аршинным и скалою подперта.

— Ну что ж, — вздохнул лесовичок. —
На этот случай приберёг
я двух медведей великанов,
они играют на баяне
у ярмарки в Саратове,
большие такие, патлатые.
Надо нам идти в Саратов,
и забудь ты про солдатов:
гору ту медведь лишь сдвинет.

Что ж, казак, шелом надвинет
и отправится в путь:
— Токо надо б отдохнуть!

— В Саратове и погуляем:
не одну вдову там знаю...

DSC07246.JPG

Глава 7. Наши герои едут в Саратов за медведями

Посадил старичка на коня Добрыня
и в славен град торговый двинул.
Шли, однако, неспешно:
озёра мелкою плешью,
леса небольшими коврами,
бурны реки лишь ручейками
под копытами Сивки казались.

Вот так до Саратова и добрались,
на площадь прямёхонько припарковались,
где шумна ярмарка гудит:
народ сыт, пьян и не побит
столичными солдатами.

И бравыми ребятами
медведи пляшут на цепи.
Добрыня в ус: «Чёрт побери!»
Взбеленился богатырь,
сорвал цепи, говорит:
— Да как же вы так можете
с медведями прихожими?
Медведь, он должен жить в лесу.
Я вас, собратья, не пойму!

А косолапые замахали:
«Ой, мы цепи б вмиг сорвали,
но вот что-то от вина
разболелась голова!»

— Мужики — черти полосатые,
споили мишек! Вы, мохнатые,
идите ка в бор отсыпаться,
а мы по вдовам — разбираться…

Устыдились мужичишки саратовские,
головушки в плечики спрятали
да выкатили бочку с медком:
— Ели мало, мы ещё принесём!

И пошли мишки в бор отдыхать.
А богатырь с дедочком гулять
по вдовушкам горемычным,
к весёлым застольям привычным.

Ах, веселье — не заселье,
а надо бы и честь знать:
через год-другой устал Добрыня отдыхать;
свистнул старичка, но тот пропал куда-то.
Поплёлся богатырь один к мохнатым:
просить помощи свернуть ту гору.

«Нам работёнка эта впору!» —
закивали медведи башками
и маленькими шажками
за Добрынюшкой в путь отправились.

А Горынычу это не нравилось
(он следил за героем с небес,
у него в помощниках Бес).

Бес шепнул: «Помогу тебе, змей,
ты сперва косолапых убей!»

«Да как же я их сгублю?
Богатырь отрубит мне башку.»

«А ты дождись их привала:
толстоногие за морошкой отвалят,
в овраге ты их и спали,
лишь бы не шли дожди.»

DSC07245.JPG

Глава 8. Добрыня и медведи спасают Забаву Путятичну

А потапычи с Добрыней идут,
безобразно колядки ревут —
прошлую жизнь поминают.
Былинный им в отместку байки бает.
Даже Сивка бурчит: «Надоели,
лучше б народную спели!»

Ну вот и устали в дороге,
надо б сесть, поесть, поспать немного.
Лошадь щиплет мураву; былинный крячет:
уток подстрелил — наестся, значит;
медведи в лес полезли за морошкой.

Ну так вот, Никитич работает ложкой,
мишки ягодку рвут,
а Горыныча крылья несут
на косолапых прямо.

Но учуял наш конь упрямый
дух силы нечистой,
тормошит хозяина: «Быстро
хватай меч булатен и к друже,
ты им срочно нужен!»

— Что случилось? «Горыныч летит.»
— Ах ты, глист паразит! —
богатырь ругается,
на Сивку родную взбирается
и к медведям скачет,
меч булатен пляшет
в руках аршинных.

/Ну что, былинный,
последний бой впереди.
А как победишь, так гляди
где ворог, где враг притаился.
«Лишь бы воин не обленился,» —
на ветке прокаркает ворон./

Ай, на змея летит наш воин
и с размаху все головы рубит.

/A кто зло всё на свете погубит,
тот и хитру природу обманет —
сам злыднем станет.
Ай нет, пошутила./

Добрыня уселся красивый
на пень замшелый -
устал, наверно.
А мишки спасителя хвалят,
сок из морошки давят,
угощают им казака
да поют: «Оп ля-ля!»

Сивка аж слушать устала,
к поляночке сочной припала,
и фыркнула: «Ух надоели,
шли б они за ёлки, ели!»

Денька три отдохнули и в путь —
скалу надо скорее свернуть,
там Забава Путятична плачет,
обручально колечко прячет:
мужа милого вспоминает,
дитятко ждёт. (От кого? Да чёрт его знает!)

Ну вот и гора Сорочинска,
слышно как стонет дивчинка.

Мишки косолапые,
отодвинув лапами
ту скалу увесисту,
дух чуть не повесили
на ближайши ёлки, ели.
Но вернули дух — успели,
да сказали строго:
«Поживём ещё немного!» —
и пошли в Саратов плясом.

— Тьфу на этих свистоплясов! —
матюкнулся вслед Добрыня
и полез в пещеру. Вынул
он оттуда Забаву,
посадил на коня и вдарил
с ней до самого Кремля.
Оп ля-ля!

Что же было дальше?
Николай рыдал, как мальчик.
А царский трон трещал по швам —
мир наследника ждал:
— Кого родит царица?

Гадали даже птицы:
«Змея, лебедя, дитя?»
(Эту правду знаю я,
но не скажу, однако.)

А во дворце шумела драка
на пиру весёлом.
В глазах ведь каждый — ворог
у богатыря
с опохмелия!

DSC07239.JPG

Эпилог

Ай люли, ай люли,
зачем, медведи, вы пошли
туда, куда вас тянет?
Всё равно мужик обманет —
напоит и повяжет,
играть да петь обяжет:
«Ой люли, ой люли,
кому б мы бошку не снесли,
а за морем всё худо —
ходят там верблюды
с огроменным горбом.
Вот с таким и мы помрём!»

DSC07237.JPG



Рубрика произведения: Поэзия -> Басни
Ключевые слова: богатырь,
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 60
Опубликовано: 26.07.2016 в 07:38
© Copyright: Инна Фидянина Зубкова
Просмотреть профиль автора






1