МИНУТА МОЛЧАНИЯ. НЕИЗВЕСТНЫЕ СТРАНИЦЫ ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ. ПОВЕСТЬ. "Лит. Россия"



ГЛАВЫ ИЗ ПОВЕСТИ

«МИНУТА МОЛЧАНИЯ»
фрагменты опубликованы в "Лит. России", "Единой России" 


Вместо предисловия


63 года – целая жизнь. За это время можно родиться, свершить достойные дела и уйти из жизни. 63 года прошло с того мая, в котором закончилась Великая Отечественная война. Мая 1945 года.
Мы, родившиеся в первое послевоенное десятилетие, еще помним тех, кто вернулся с войны молодыми. Для нас это не история. Для нас это – сама жизнь.
Пишутся книги, но как много остается еще неизвестных страниц. Их хватит еще не на одно поколение.
О нескольких неизвестных страницах самой большой трагедии и самой героической страницы нашей истории, я и хочу рассказать. Это малая толика, крупица, сколько их еще – неизвестных судеб, сколько без вести павших…
Они были молодыми, это поколение военного времени, почти полностью выкошенное войной.
Они тоже хотели жить. Мечтали. Любили. Надеялись растить детей и строить города…
Россия живет на их костях, кости у нас в земле лежат в девять ярусов – так говорят поисковики…
Сегодня я прошу тебя, моего современника – ты читаешь эти строки памяти,
Прочитай и … и помолчи…
Я прошу тебя всего об одной минуте –
МИНУТЕ МОЛЧАНИЯ…

ГЛАВА 1

НАГРАДА ДЛЯ ГЕРОЯ

Когда закончились патроны, он пошел на таран …


Весной 43 года советская авиация вела жестокие воздушные бои на Кубани против 4-го воздушного флота фашистской Германии. Немецкие самолеты-разведчики Focke-Wulf"189A
превосходили наши истребители. В такой ситуации все зависело от мужества наших летчиков. Рассказывает лейтенант Виктор Николаевич Скорняков, летчик 402-го истребительного авиационного полка 3-го истребительного корпуса под командованием генерала Евгения Яковлевича Савицкого.
- Я прибыл в полк с Дальнего Востока. Там служил после окончания Борисоглебского летного училища. До войны летать приходилось в основном на истребителе И-16. К 10941 году стал уже опытным летчиком, имел, как и мои друзья, по 900-1000 часов налета. Там, на Дальнем Востоке я и узнал о том, что началась война. В 42 году на Дальний Восток прибыл представитель от генерала Савицкого, чтобы создать Корпус Специального назначения в составе 402-го полка. Фронту требовались опытные летчики, а их не хватало. Когда Сецкорпус прибыл на Кубань, я узнали, что воевать предстоит вместе с неопытными мальчишками, направленными на фронт сразу после окончания летных училищ. Шла война, и набираться опыта в тылу было некогда. Выпускников училища направляли на фронт.
Нас было всего 12 опытных летчиков. Остальные – молодые ребята. Мы возвращались, а они гибли. Они осваивали технику прямо в бою. У нас был опыт, мы могли не смотреть на приборы, а следить только за маневрами врага. А они так не могли. Многие не налетали и семи часов! Сколько их погибло!

В тот день я находился на дежурстве, когда в небе появились немецкие самолеты. Меня подняли по тревоге, вторым со мной был Сергей Исханов, из салаг, не налетавших и семи часов. Служба наведения указала цель – вражеский корректировщик, разведчик Focke-Wulf"189A... Неуловимый Focke-Wulf"189A, который не возможно поймать в прицел! За свою конструкцию мы прозвали его «рама». Немецкий «волк» обладал тем, что нашим самолетам было не подвластно - повышенной маневренностью.
Бой шел на высоте около 4 тысяч метров. Немецкий самолет начал выполнять маневры. А у меня кончились патроны и пулемет заглох. Сбить «раму» не удавалось. Немец пошел в нисходящую спираль, на которой трудно поймать цель, установить ее скорость.
Решение пришлось принимать мгновенно: решил идти на таран. На большой скорости винтом я протаранил немецкий самолет. Тот начал падать. От удара меня выбросило из кабины. На мне был парашют, но он был нераскрыт. Сразу после удара потерял сознание. Не приходя в сознание, с нераскрытым парашютом я падал более 3 километров. На высоте метров 600 внезапно пришел в себя, дернул за кольцо и успел раскрыть парашют. Сильная боль в руке вернула к действительности – рука была вывихнута в плече и локте – следствие удара о кабину самолета. При приземлении я вывихнул ногу.
Я смотрю, навстречу бегут наши люди, казаки. «Я свой! - кричу я им, из Красной армии!». Тут я увидел, что они рвут парашют. Ткань-то была превосходной! Боль в ноге давала себя знать. Я проваливался куда-то, теряя сознание, а когда вновь пришел в себя, увидел, что пришла немецкая машина. Я понял, что упал на оккупированную территорию. Не знаю, то ли эти люди оказались предателями, и сообщили обо мне немцам, то ли немцы успели меня засечь. Теперь трудно сказать.
Так я оказался в плену. Меня отправили в концлагерь для военнопленных в Симферополь. В составе концлагеря был госпиталь, в котором работали попавшие в плен советские пленные медики и медсестры. В госпитале медикаментов не было. Врач сказал, что наркоза нет, придется потерпеть. Когда мне вправили руку и ногу, я вновь потерял сознание. Всю ночь над моей кроватью просидела медсестра. Она успокаивала, гладила болевшую руку. Когда я пошел на поправку, меня отправили в концлагерь для военнопленных в Кировоград. Оттуда вместе с еще 12 человеками, среди которых были 9 летчиков и 3 моряка, эшелоном - в сторону Польши. Я подружился с двумя из них – Яковом и Петром, летчиком из нашего корпуса. Эшелон шел почти пустой, все мы находились в последнем вагоне, теплушке. Нас охраняли два вооруженных немца. Поезд шел по территории Западной Украины, по нашим подсчетам скоро должен был придти в Варшаву. На одной из промежуточных станций немцы открыли дверь и втащили мешок с семечками, которыми собирались кормить пленных.

Яков быстро сориентировался, придвинув мешок поближе к маленькому окну под потолком вагона. Когда немцы зазевались, Петр пролез в окно и оказался на подножке, следом за ним пролез и я. Мы спрыгнули с поезда и бросились бежать через поле. Услышали выстрелы. Стреляли по Яше, который бежал следом за нами. К счастью, пули не попали в него.
Так начался наш долгий путь к своим. Мы шли по Западной Украине, оккупированной немцами. Километра через 3 вошли в село, где местные женщины переодели нас в гражданскую одежду и спрятали до вечера. Моросило, было темно, когда мы пошли в лес, стараясь идти на восток. Дождь шел всю ночь, нам казалось, что мы ушли далеко. Когда рассвело, ахнули: оказалось, что вернулись к тому же селу, от которого начали путь. Мы заблудились! После этого мы стали внимательнее приглядываться к местности, и больше петель не делали. Днем прятались, ночью шли лесами, стараясь идти на восток. Шли они 17 дней.
В селе Ивановка вблизи Винницы зашли в крайнюю хату. Хозяйка нас накормила, уложила спать. А утром мы увидели, как над нами склонился какой-то мужчина.
- Ну что, идем в полицию? – усмехнулся незнакомец.
Это было шутка, а пошутивший так жестко – партизаном знаменитого Винницкого Соединения Партизанских отрядов имени Ленина. В этом отряде я провоевал два года. Сражался с фашистами и бендеровцами.
Затем меня отправили в Харьков. Отнеслись ко мне с подозрением – бывший пленный, хоть и партизан. Единственный, кто отнесся хорошо, был командующий военным округом, генерал-полковник. Он спросил:
- Что вы хотите?
- Кушать, - ответил я честно.
Меня накормили в офицерской столовой. Тем временем обо мне доложили по телефону в Москву. Итогом стала отправка Виктора в спецлагерь НКВД для бывших пленных (интернированных). Так я оказался «врагом народа». Спецлагерь этот мы называли советским концлагерем. Меня проверили и перевели в офицерскую камеру.
Я написал письмо начальнику штаба 402-го полка Шаймарданову. Тот сообщил о письме командующему корпусом генералу Савицкому. За мной послали одного летчика из 402-го полка. Начальство спецлагеря сказало, что меня спасло пребывание в партизанском отряде. Я хорошо запомнил лицо молодого лейтенанта , который заявил мне:
- Как бывший пленный вы заслуживаете расстрела, но как партизан вы смыли свой позор, вину искупили.
Было очень обидно.
Между тем, шел 45-й год, война закончилась. 402-й полк находился в Германии, в составе Западной группы войск. Я хотел вернуться в свой полк, но меня отправили в Кузнецк, летчиком – инструктором. Летал на всех видах поршневых истребителей – И-16, Яках, Ла-5, Ла-7, Ла-9. «Долетал» до времен, когда появились реактивные истребители – Як-15, Як-17, Миг-15 и Миг-17.
Умер Сталин, наступила «хрущевская «оттепель». Никита Сергеевич «позаботился» о летчиках по-своему: издал указ, согласно которому летать можно было до сорока. А мне уже исполнилось 40. И меня, и друзей, опытных асов, демобилизовали.
За границей летчики летают до шестидесяти! Неужели стране не нужен был наш опыт?
Я писал Савицкому, просил допустить его к полетам, писал к Гризодубову, набиравшему тогда отряд космонавтов. Но меня сочли старым – это в сорок то лет!

У Виктора Николаевича Скорнякова награды – два ордена Отечественной войны и медали. Заслуженные награды: когда 402-й полк начинал сражения с фашистами, он сбил первый фашистский самолет. Нет только одной награды. Героя Советского Союза. Награды, положенной за таран лучшего по тем временам фашистского самолета Focke-Wulf"189A…


Мы чтим память героя Советского Союза Николая Гастелло. Но сколько было тех, кто сделал то же самое и о подвиге которых ничего не известно?...
Вспомним о них и помолчим…


ГЛАВА 2

ТОШНИТ, КАЧАЕТ, А ПЛЫТЬ НАДО …

Неизвестые страницы Великой Отечественной...


1997

Человеческую жизнь статистикой не измерить. И все же есть страшная статистика войны. Известно, сколько дней в среднем можно прожить при участии в штурме, в наступлении, на передовой. Здесь жизнь исчисляется днями и часами. Он закончил войну в Берлине. Прошел ее от начала до конца, от лейтенанта до подполковника и вопреки статистике остался живым.

…В дворцовом парке Потсдама, где проходила встреча глав союзных государств: Сталина, Черчилля и Трумэна, было полно охраны. Особенно много наших. Когда проходивший мимо Черчилль обратился к советской группе офицеров охраны: «Как дела, молодцы?», подполковник Себелев ответил на хорошем английском: « Как на корабле, господин премьер-министр. Тошнит, качает, а плыть надо!». «Ес! - ответил Черчилль, затянувшись сигарой и похлопав подполковника по погонам. Когда в тот же день этот эпизод стал известен Сталину, вождь долго смеялся.

… Написавший непредвзятую историю Великой войны, он, казалось бы, мог стать любимцем властей. Однако, изведал всю «прелесть» карательной психиатрии сначала в институте имени Сербского, а затем в «спецклинике» КГБ в Ленинграде. Когда Хрущеву попало в руки открытое письмо Себелева в свой адрес,
полное резкой критики, он произнес приговор автору - «сумасшедший»…Причина диагноза была единственной - Себелев отказался фальсифицировать историю…

… Сняли Хрущева, отпустили Себелева, даже назначали на ответственные посты, однако «компетентные органы» еще долгие
годы дышали ему в затылок. Их интерес определила книга -… вот они, стоят у меня на столе, эти недавно наконец, спустя пятьдесят лет, изданные пять томов, сто килограмм архивов,
сжатые в две с половиной тысячи страниц … - непредвзятая летопись незабываемой, до сих пор неизвестной войны…

… Когда Себелев обратился к правозащитникам с просьбой предать гласности книгу, они дружно промолчали - П. Г. Григоренко, В.Е. Максимов, А.Д. Сахаров…Себелеву тогда было проще издать книгу за границей, однако, пойти этим путем он не мог…

Какой она была, весна сорок пятого? По поводу самоубийства Гитлера Сталин как-то сказал: « Как проигравшийся игрок…». Рейхстаг в пожаре. Надпись: « Горжусь. Россия в Берлине!». « Он показал ему полоску окровавленного бинта… Сережа, это его флаг. Он просил прикрепить его на стене рейхстага…На стене среди надписей алели ленточки, бинты, платочки».
(П.М. Себелев. «Битва народов»).

Как не похоже на то, что прочитано о войне. Этот хруст костей в период ломки. Так вершится история. Под взгляд очевидца. Он - начальник штаба 2-й штурмовой инженерно- саперной Краснознаменного ордена Суворова
бригады резерва Верховного командования в оперативном подчинении 3-й ударной армии, штурмовавшей Берлин…

Развалины, гарь, смесь трупного запаха и аромата цветущих деревьев. Зарождение любви в великой бойне. Фронтовые Мастер и Маргарита. Трагедия сломленной германской гордыни. Роман на развалинах - дымных развалинах войны

…Тогда, в Берлине Себелев пишет рассказ «Штурм» - о штурме дворца Вильгельма и посылает его в Воениздат. Рассказ одобрили и рекомендовали написать в целом о боях за Берлин. Два-три года работы принесли повесть «Берлин в огне». В рецензиях ему рекомендовали охватить события от Одера до Берлина. Снова и снова с интервалом в несколько лет посылает автор свою рукопись по инстанциям. Всего 17 раз. Книга между тем разрастается. От рассказа о штурме Берлина время как бы течет назад, к началу войны. Составляется схема действия фронтов. Расставлены командующие, офицеры, солдаты. Определены места для Верховного главнокомандования, вехами обозначены характерные события в стране. Плана не было - он все держал в голове! Человек- история, человек-летопись. В основу книги ложатся не только личные впечатления, но и беседы с военачальниками, архивные материалы советского и германского командования, генеральных штабов, материалы разведок. На следующий день после капитуляции берлинского гарнизона Себелев был в кабинете и бункере Гитлера, говорил с его пленным окружением…

…После завершения описания Великой отечественной войны человек, посвятивший жизнь описанию величайшей битвы человеческой истории, какой-то
высшей силой втянутый в это небезопасное ремесло свидетеля-очевидца, продолжал включать в летопись все новые эпизоды - теперь уже всей второй мировой войны - в Африке, на Тихом океане, в Западной Европе. Многие главы переписывались по десять- пятнадцать раз…Удивительное упорство. Это уже даже не характер. Это - Путь…
Непредвзятая, непреукрашенная история войны, образы советских руководителей и поступки военачальников, факты, полученные из первых рук, свидетельства очевидцев - все это было неприемлемо для властей…

Между тем, у него была еще и профессия. Себелев закончил несколько вузов: политех, в годы войны - военно-инженерную академию, энергетический. После войны служил в армии. Затем группу специалистов, в которую он входил, передали в Главспецстрой МВД. Он был главным инженером оборонных строек. Работа ответственная - ракетные установки. День и ночь по колено в грязи, а то и по пояс, без сна. Вот что запомнилось…
… Комбинат «Апатит» на Кольском полуострове. Молибденовый комбинат в Хакассии. Работа в Госстрое над уникальными заполярными проектами агро- и градосфер с микроклиматом, зимними садами, бассейнами для суровых условий Севера. Это уже в Воркуте. Сейчас даже трудно представить, тогда - казалось все это казалось реальным. Проект был осуществлен! Спустя много лет за него была получена золотая медаль ВДНХ. И при этом не прекращаемая ни на день работа над книгой…

Родня и сослуживцы считали, что он занимается опасным и ненужным делом, в издание не верили. Верила только мама, Ольга Дмитриевна…Главный редактор воениздата времен кукурузного гения, грозившего Америке кузькиной матерью, генерал-майор Щербаков как-то сказал: « Ваше произведение может быть издано только по решению ЦК КПСС или правительства». Тогда Себелев написал письмо Хрущеву. В ответ инструктор ЦК Кириченко предложил, чтобы книгу «написал» «коллектив авторов», заметив: «Если мы скажем «нет», она не будет издана никогда». Себелев громко рассмеялся. Рассмеялся и инструктор ЦК. Они смеялись друг над другом…

… От лица Хрущева Себелеву передали приглашение пообедать. Это означало одно: Хрущев, обвинявший Сталина и сам признававшийся, что у него «руки по локоть в крови», хочет быть показанным в книге одним из «спасителей Родины». В ответ Себелев посылает письма на семидесяти страницах в двадцать пять адресов с резкой критикой Хрущева. На Лубянке Себелеву объяснили: « Ваше письмо Хрущев прочитал, побарабанил кулаком по столу и сказал: « Такое письмо мог написать только сумасшедший». Мы не согласны с ним. Ваше письмо - это критика…»

Тогда Себелев не мог знать, что в КГБ уже зрело недовольство Никитой. Сценарий разворачивался по обычному пути - конфискация рукописей ( один экземпляр все-таки удалось спрятать - помог сотрудник КГБ!), внутренняя тюрьма КГБ, институт имени Сербского и - спецклиника в Ленинграде. Начался психологический террор. Каждые два дня к нему подсаживали нового заключенного. Незванные соседи то били ложками по котелку, то декламировали пессимистические стихи. Попытка расшатать психику успеха не имела. Начав голодовку, Себелев продолжает работу над книгой и над архитектурными проектами.
Надо представлять себе, что в руководстве КГБ всегда были далеко не глупые люди, задумавшиеся не только над служебными проблемами. Может быть, именно поэтому кое-кто там симпатизировал Себелеву, его целеустремленности и бескомпромисности. Последствием голодовки Себелева стал перевод в клинику, где уже не применяя таблеток, его просто начали откармливать. На следующий день после снятия Хрущева на « Волге» начальника клиники Себелева отвозят на вокзал и отправляют в Москву. Домой он привозит пятьсот страниц рукописи. Чтобы как-то загладить свою вину перед ним, горвоенкомат направляет его на переподготовку в Военную академию тыла и транспорта. Петру Мирофановичу Себелеву присваивают звание полковника. Назначают на работу в правительственный аппарат. Работая там, Себелев вдруг замечает постоянную слежку
«компетентных органов». Что ж, тошнит, качает, а плыть надо…

Они явно опасаются издания книги за рубежом. Опасаются напрасно. Даже мысли такой Себелев не допускает. Книга должна быть издана на Родине! И все же Себелев встречается с диссидентами: генералом П. Г. Григоренко, которого считает все-таки предателем, писателем В. Е. Максимовым, академиком А. Д. Сахаровым. Отношение к ним у Себелева неоднозначное. «Защитники прав» о книге молчат! Эти встречи горечью выплеснулись на страницы книги Себелева
«Под сводами неба».

Пришли другие времена. «Черный ливень», по определению Петра Митрофановича. Мафия, криминал… Распад великой страны…Но… «теперь издание книги зависит только от меня самого», - говорит автор. Нужны средства. С приближением пятидесятилетия великой победы Себелев пишет открытое письмо мэру Москвы Ю. М. Лужкову, который принимает решение профинансировать издание «Битвы народов» как подарочное Героям Советского Союза, полным кавалерам орденов Славы, маршалам, генералам и адмиралам, принимавшим участие в Великой Отечественной войне и проживающим в Москве.
Тяжелы эти пять томов - везла их домой, чувствуя вес. Не в килограммах. Вес - в одну судьбу. Судьбу человека, имеющего 20 наград, среди которых орден Суворова 3-й степени, Красного Знамени, Отечественной войны, Красной Звезды. Судьбу инвалида, потерявшего ногу, которого с его энергией и упорством, впрочем, и инвалидом как-то неловко называть. Человека, которому власти однажды поставили диагноз «сумасшедший». А может быть мы и есть сумасшедшие - те, кто в нашей стране вопреки корысти и обывательскому принципу «не высовываться» по-донкихотски кидаются и кидаются на ветряные мельницы в поисках одной им ведомой истины. Чтобы, к примеру, на двух тысячах пятиста страницах свидетельствовать вечности об одном из лихих поворотов российской истории…
И нашему светлому братству сумасшедших, что иначе можно назвать русским
характером, очень хочется прочитать выстраданную себелевскую исповедь «Битва народов», даже не став героями и маршалами. Ей Богу, она стоит того, чтобы быть изданной массовым тиражом.

Послесловие. 2008

Несколько раз я звонила, чтобы справиться о здоровье Петра Себелева и узнать, как книга. Ее издали небольшим тиражом.
Прошли годы. Девяностые канули в прошлое. Наступил 21 век с его новыми проблемами, а для меня - новыми материалами. Я писала про распад отечественного авиапрома и космические программы, как вдруг меня застал за работой телефонный звонок.
- Петр Себелев, помните, вы писали о нем… - звонила его супруга. – … умер он…
Что сказать на это? Какими словами поддержать человека в такую минуту?
Пауза.

А перед глазами – инвалид без одной ноги… пошедший всю войну и посвятивший остаток жизни, чтобы рассказать о ней правду людям. Непричесанную цензурой. Правду очевидца. Правду поколения, ушедшего на войну и почти поголовно оставшегося там… в сороковых…
В земле русской…
В земле польской..
В земле немецкой…
МИНУТА МОЛЧАНИЯ.
И лица…
Документальные фотографии…
40 миллионов погибших…

ГЛАВА 3

СЕМНАДЦАТЬ МГНОВЕНИЙ
СЛОМЛЕННОЙ НЕМЕЦКОЙ ГОРДЫНИ…


Те, кто ежедневно видел смерть друзей и не пал духом,
Те, кто не дожили до ПОБЕДЫ четыре года, месяц, день или час,
Подарив нам БУДУЩЕЕ -
Разве могли они представить, что 55 лет спустя
РУССКИХ МАЛЬЧИКОВ СНОВА БУДУТ КОСИТЬ ПУЛИ
И не где-нибудь, а в РОССИИ…
И часть нашей РОДИНЫ
Назовут «ГОРЯЧЕЙ ТОЧКОЙ»…

О судьбе полковника Петра Митрофановича Себелева, прошедшего войну от начала до Берлина, от лейтенанта до подполковника, беседовавшего с Черчиллем в Потсдамском парке, написавшего открытое письмо против Хрущева и поплатившегося за это пребыванием в карательной психушке с повышением по званию после отсидки и снятия Хрущева, человека, ни разу в жизни не допустившего сделку с совестью, не захотевшего фальсифицировать историю, за что ему предлагали всяческие блага, человека, имеющего целый список наград и не имеющего одной ноги, о судьбе титанического труженика, собравшего самую полную, самую непредвзятую хронику свидетельств Второй Мировой в более чем двух с половиной тысячах страниц и посвятившего этому всю жизнь - то есть более пятидесяти послевоенных лет, - мои читатели могли прочитать на страницах многих центральных изданий.
Семнадцать раз власти вместе с положительными отзывами отказывались печатать книгу, которая разрасталась и постепенно стала пятитомником. И лишь к 50-летию Победы она была наконец издана, но маленьким наградным тиражом. Я писала об этой удивительной Личности, но объем газетной статьи не позволил коснуться самой главной и самой тонкой струны - того, что называется человеческой памятью. А ведь уйдет ветеран, и яркие, трагичные, пронзительные как вспышки потрясенного сознания и быстротечные, как фотовспышки - эти мгновения уйдут в Небытие. И останутся лишь на бумаге. А еще в памяти тех, кому удалось послушать, прикоснуться и кажется даже - каким-то сверхчувством до невозможности реально увидеть этот день, калейдоскоп его мгновений, семнадцати мгновений пороховой весны сломленной немецкой гордыни. Итак, мы отправимся с Вами в Берлин - пороховой, в гари, трупном запахе и в цвету, в развалинах и в поверженных валяющихся на асфальте немецких знаменах, бурлящий от высыпавших на тротуар горожан и рассекаемый колоннами пленных немецких офицеров и солдат. Мы коснемся их задумчивым взглядом из нашего далекого времени…

Какой она была, весна сорок пятого? Развалины, гарь, смесь тошнотворно-сладковатого трупного запаха и аромата цветущих деревьев ранней европейской весны. И еще. Главное. О чем Себелев говорит и пишет. О чем не принято писать. Да и кому интересна психология поверженных? Разве что Истории?! Главное? Это сломленная словно за грехи зарвавшейся нации гордыня. Нации, покусившейся на промысел Божий. Нации, решившей, что равна Богу, а остальным - рабство и печи Освенцима. А вот теперь они, эти «недочеловеки» маршируют по Берлину. Те самые, у которых столько ненужной «высшему существу» (читай - пивному и сосисочному толстопузому бюргеру) русской души! И откуда бюргеру взять в толк, что это за земля такая, Россия? И почему из века век в ней то бунт, то мор, то засуха, то величайшая русская литература. И святые монастыри отчего превращаются в Гулаг, за какое искупление каких грехов?!! «И нет у них - русских этих - никакого порядка», - так понимают германцы. Слышу какого-нибудь классика знаменитой школы немецкой философии - порядок, «орданс». И под рассуждения Канта об императиве и Гегеля о чем-то умном каким жутким жженым человеческим мясом пахнут печи!. Ох, как хлестко, больно для них, свято веривших в немецкую непогрешимость сломлена хваленая немецкая гордыня. Развеян миф о несокрушимой армии. О тысячелетнем Рейхе. Но это - уже воплощение идеи, суть которой - наказание за преступление. И все-таки, не оправдывая, попробуем понять эту воинственную - в тысячелетиях готской истории - землю, которую топчут «пришлые славяне»! А разве нам, «осчастливленным» началом уже второго десятилетия «реформ» не знакомо чувство национального унижения?! Вот только причины разные. И страны разные. И нации. И результат. Итак…Год 1945-й. Мгновение первое. По поводу самоубийства Гитлера Сталин сказал: « Как проигравшийся игрок…».
Мгновение второе. Из книги Себелева «Битва народов». По Берлину гнали колонну пленных немцев. «- Хайль фюрер! - Выкрикнул кто-то из пленных. Но ни пленные, ни конвоирующие их не обратили внимания на эти слова…
Рядом с генерал-полковником шел высокий худой полковник. Он тоже посмотрел на рейхстаг, сорвал с себя знаки различия и эмблемы эсэсовца, бросил их под ноги в лужу от дождя и опустил голову. На его бледных щеках дрожали мускулы, а неподвижные глаза пылали презрением. От каждого его шага веяло холодным и унылым отчаяньем»…
Дальше крутите пленку истории, дальше!
«Рядом с заросшим седым майором в пенсне с золотой оправой шел обер-ефрейтор из «гитлерюгента». Он зло косился в спину высокого тонкого полковника, словно хотел ударить его по лицу, а потом повернулся к рейхстагу, впился взглядом в валяющиеся знамена и сжал руки в кулаки…»
Подполковник победившей армии встречается взглядом с другими глазами. Четвертая вспышка …
«Впереди показалось здание Имперской канцелярии. Тысячи глаз военнопленных устремились на это отжившее свой век здание, словно хотели что-то излить. Лица людей менялись: одни бледнели, другие наливались кровью»…
Пятая секунда немого кино. Пленка поцарапана и лишь для него, безного инвалида, героя оконченной войны, она совсем новая…
«Рядом с пленными по тротуарам шла толпа. Многие мужчины были в черных костюмах, женщины в траурных платьях. Одни шли молча или плакали, другие что-то выкрикивали. Над колонной и толпой провожавших стоял шум.
- Прощайте! Германия пала! Сибирь, смерть!»
Еще, еще картинка, брошенная в Вечность…
«У Бранденбургских ворот из дома вышел старик. Его серая шляпа сползла на правое ухо, голова упала на грудь, руки болтались как плети. Взглянув на колонну, он встрепенулся, начал расталкивать людей и прорываться вперед. Одна женщина упала. Старик уже стоял впереди колонны.
- Дойчланд капут! - закричал он, заплакал и закрыл лицо руками»
Седьмой миг - седьмой день Бытия. Евангелие от Советской Армии…
«Ефрейтор, шедший с края колонны, тоже плакал.
-Я проклинаю этот день! Я вырос в великой прусской армии, и что я вижу! - истерически закричал старик с рыжими усами, снова закрыл ладонями глаза и, содрогаясь, тоже заплакал. Потом опять взглянул на пленных и начал рвать взъерошенные волосы»…
Я замираю перед твоим величием, миг справедливости и драмы…
«-Фатер! Фатер! - закричала подбежавшая к старику девушка, но старик стонал, не обращая на нее внимания. Девушка начала поднимать его, но он оттолкнул ее, выпрямился, а потом упал на асфальт, забился ногами в судорогах, снова вскочил и побежал вперед.
-Это не старик, не человек, это Пруссия в предсмертных судорогах, - определил Марс…(один из окружения Себелева)
В миг десятый проявилось будущее…(Апокалипсис от Новейшей истории)
« -Коля, вот это немцы, настоящие немцы, смотри! - Песков (один из персонажей Себелева) указал на дома. Из высокого дома выбежала девочка. Она держала красный флажок и выкрикивала:
-Вие Дойчланд! Демократи! Рот Фронт!
…Немцы расступились перед бежавшими детьми, проходившие по тротуару, давали им дорогу. Мальчик догнал девочку и они побежали рядом выкрикивая одни и те же слова:
- Рот фронт! Вие Дойчланд! Демократи! Социалистиш!»
Себелев не сказал - не знал скорее всего! - где были родители, тех, кто с детства выучил «рот Фронт»? Скорее всего, их уже не было…
«Пленные выпучивали глаза на детей. Из колонны в мальчика полетел серебряный портсигар. Не попав в цель, он ударился о здание и раскрылся…»
На двенадцатом мгновении Двенадцати Апостолов Военных Дорог не произошло убийства. Дорогой серебряный портсигар - роскошь баронов, канцлеров и генералов СС, спланировал мимо цели - детских голов…
Я с детства помню эти кадры - красное знамя, водруженное на рейхстаг. Мне, из поколения не видавших войну, изучать эти дни предстояло по кинофильмам…
… и рейхстаг в пожаре. И красное знамя, водруженное на него…Последние мгновения до самого семнадцатого…
… и тогда, с того самого детства, я поняла, что это и означает НАШИ. Это знамя на рейхстаге. И присяга, которую дают один раз. Даже если Родина распадется на осколки… НАШИ - как называл это чувство России, эту пульсацию в крови, Невзоров. НАШИ. Я чувствую это шкурой и никогда не ошибусь. Они были ив Вильнюсе, и в Чечне. И точнее названия нет! А вот и Себелев о том же:
« Против течения народа шли две девушки с замасленными сумками на плечах.
-Наши! - улыбаясь крикнул Марс Иванову…»
Да, НАШИ у рейхстага!!! Мне хочется получше разглядеть кадры хроники, но они скупы. А вот воспоминания Себелева. Рейхстаг испещрен надписями наших. Вот они, свидетельства, замазанные теперь уже краской, и хранящиеся только в памяти очевидцев:
« Горжусь. Россия в Берлине!».
«Я прошел от Сталинграда до Берлина».
«Разбили! Иначе не могло и быть!»
«СССР! Мы за дружбу с немецким народом!»
«Горжусь! Россия в Берлине!»
Под каждой надписью стояли подписи…
А вот фрагмент из книги:
« Он показал ему полоску окровавленного бинта… Сережа, это его флаг. Он просил прикрепить его на стене рейхстага…На стене среди надписей алели ленточки, бинты, платочки».
Как не похоже на то, что прочитано о войне. Кровавый бинт - вот он, настоящий флаг, алый флаг Победы, оплаченной кровью моего народа! Этот хруст костей в период ломки. Так вершится история. Под взгляд очевидца. Начальника штаба 2-й штурмовой инженерно- саперной Краснознаменного ордена Суворова бригады резерва Верховного командования в оперативном подчинении 3-й ударной армии, штурмовавшей Берлин… человека, имеющего 20 наград, среди которых орден Суворова 3-й степени, Красного Знамени, Отечественной войны, Красной Звезды, Петра Митрофановича Себелева.

До сих пор книгу Себелева невозможно найти ни в книжных магазинах, ни в Интернете. Она издана маленьким тиражом. Видно, правда о той войне до сих пор кому-то кажется опасной…


ГЛАВА 4

КРАЙ БЕЗЫМЯННЫХ МОГИЛ

© Виолетта Баша, «Литературная газета», 2000


В нашей многовековой истории не найдется и ста лет без войн - локальных и мировых, справедливых и не совсем, гражданских и войн со своим народом. Мы живем на костях. Ни в одной стране мира нет такого количества безымянных могил.
По официальным данным последняя мировая война уходящего столетья унесла не менее 20 миллионов наших соотечественников. Теперь говорят о 40 миллионах. Что может быть страшнее похоронки? Только «пропавший без вести». Ни в одной стране мира государство не присылает бумагу, в которой оно, это самое государство сообщает, что ваш близкий, родной человек, ушедший защищать это государство, «пропал без вести». И веришь, веришь что он жив, что вернется. Но проходят годы, а он не возвращается. Недоверчиво косятся соседи. Помните, какие времена были? «Предателей» искали! Говорят, живет где-нибудь на Западе. А «перебежчик» полвека гниет в торфяниках под Питером.
Сколько их? Не меньше, чем официально погибших! Не меньше 20 миллионов. Каждый год поисковые группы поднимают 14-15 тысяч человек. И хватит еще на столетие.
Этим ребятам сейчас под тридцать. Им было девятнадцать, когда их послали в Афганистан. Многие вернулись калеками, многие - оставив здоровье. Оставив там 14, 5 тысяч ребят навечно. Им было девятнадцать, когда их послали на чужую землю. Как и тем, чьими костями полвека в девять ярусов выложены болота и леса России. Пройдя горькими дорогами Афгана, они вернулись, чтобы найти свое место в этой жизни и решили - «Надо жить!», так и назвали свой поисковый отряд. Профессия солдат - убивать, делать трупы. Обязанность государства - хоронить воинов. Только в России солдаты хоронят солдат. Через поколение. Внуки - дедов…

Мечта о небе

Я проехала, пролетела пол Европы. Помню испанское сорокаградусное терракотовое лето, и нежно розовую в весеннем цвету Австрию, и напевную - жемчужной ниточкой дороги между небом и морем - итальянскую осень. Каждый раз пересекая в воздухе границу - ударом, шоком - ощущала в небе - вот он, вот он пошел! - горький, холодный воздух России.
Дима Андрианов с детства живет с мечтой о небе. Почему эта мечта мальчишки семидесятых стала мечтой о службе в ВДВ? «Я рвался с детства в воздушно-десантные войска», - говорит Дима. Какой мальчишка не играет в войну? Стать десантником - об этом думали дети холодной войны, эпохи Ядерного Противостояния! Перед службой в армии Дима получил третий разряд по парашютному спорту. В мае 1986 года попал в учебное подразделение в Чирчик. Отучился там полгода и 4 ноября был отправлен в Афганистан. Самолетом в Кандагар, дальше вертолетом на базу в Лашкаргах. Отправлен уничтожать караваны, захватывать пленных, оружие, наркотики, проникающих с территории Ирана и Пакистана. «Воевать приходилось со всем населением! - рассказывает Дима. - С детьми! Двенадцатилетние мальчишки, которые-то весили меньше, чем крупнокалиберный пулемет, прекрасно стреляли навскидку. Когда с нами в группе не было «особистов», мы старались щадить мирное население. Однажды уничтожили караван. Кто же знал, что там окажутся две женщины, дети и старики?! Впрочем, не всегда такие караваны были мирными».

Право убивать

«Не убий».
Библия

К девятнадцати годам у человека за плечами только детство. Впереди - выбор Пути. Или нет выбора. Нет, когда тебя посылают на войну. Воинский долг - это долг, и выполнять его можно по разному. В экстремальной ситуации решать приходится один на один. Ведь кто бы ни был рядом, со смертью ты всегда один на один. Это тяжкий груз - Право убивать, которое дается человеку девятнадцати лет. А за плечами - только детство. И выбор - убить или быть убитым.

В крупной операции была задействована Шинданская дивизия и три батальона спецназа. «Духи» взорвали электростанцию в провинции Гельмент. Руководил этой операцией Мулан Насим. В его отряде было 10 тысяч человек. Подразделение получило задание по выбиванию этой группировки из провинции. «ДШБ и пехота гнали на нас «духов», - рассказывает Дима. - Задача спецназа была «гасить» их на месте. Параллельно с установлением блоков мы выполняли задачу по прочесыванию кишлаков. Операция была рассчитана на 25 дней. Прошла первая декада. А до приказа оставалось 50 дней»…

50 дней до приказа

С утра группа в составе 27 человек выдвинулась на трех БТРах. На подступах к кишлаку группа нарвалась на засаду. Проезжали мимо кладбища. Первый залп гранатомета попал по Диминой машине. Она загорелась. Все спрыгнули, благо, сидели на броне. Пока обошлось без потерь. Пока…
Двойной комплект десантников оказался во второй машине. Только начали разворачиваться, как вторым залпом подбили второй БТР. Погиб башенный пулеметчик, а одна из гранат попала в люк. Последний, кто там оставался, был Андрей Голощапов. Все, что находилось в машине, - огнеметы, гранатометы, тротил - сдетонировало. Оторвало башню. Когда все закончилось, от Андрея нашли только кусок голени. В выскакивающего снайпера попал содержащий фосфор снаряд. Живым факелом он сгорел прямо на подножке БТР. В тот момент, когда оторвало башню, Дима вытаскивал из БТР людей. Из люка как из паяльной лампы вырывался сноп огня. Обожгло лицо, глаза спасли только специальные очки. Прострелило руку, ногу, ягодицу. В запасе у Димы была граната. Кидать ее пришлось лежа, а разлет у нее - 200 метров! Один из осколков попал во вторую ногу. В этом бою убили пятерых ребят, остальные все были ранены. Когда патроны кончились, Дима приготовил последнюю гранату, разогнул усы. Может быть, и для себя…

Живем только дважды

Они не ждали помощи, когда все-таки прилетели самолеты и подошел танк.
«Вытащили с того света», - говорит Дима. Перед тем, как засунуть в вертолет, вкололи пирамидол и он потерял сознание. Хорошо, что в тот первый вертолет его не взяли. Вертолет был вынужден взлетать не вертикально, как ему положено, а разгоняться как самолет. При разгоне его колесо попало в яму, он сделал крен, винтом задев за бархан, от перегрузки перевернулся и взорвался. В живых из этого вертолета остался только один человек. Между жизнью и смертью Дима находился три недели. Три недели в реанимации, три недели без сознания. Очнулся на 22 день, когда из Кандагара его перевезли уже в Кабул. Там ему еще умудрились желтуху занести при переливании крови.
Долечивался уже в госпитале Питере. Позвонил оттуда маме в Москву: «Ничего, пустяк, перелом». Наутро мама сидела у его кровати…Узнала, что у сына нет ноги.
Начиналась новая жизнь. Что ж, ведь живем мы только дважды…

Надо жить

Уходит эпоха противостояния. А мечта о небе остается. Вот она, в затяжном двухкилометровом прыжке навстречу бескрайней - до горизонта! - планете. Летит навстречу земле человек без одной ноги - той, что осталась в Афганистане. Летит, счастливый! А потом - уходит с отрядом в леса, с палочкой или на костыле, утопая по колено в болотах, весной и осенью, не год и не два. Уходит, чтобы вернуть мертвых из списка «без вести пропавших», вернуть пусть одного из тысячи, а тех, чьи медальоны стерлись - хотя бы захоронить.
Афганистан покалечил многих. Кого-то бросил в переходы метро. Дима пережил клиническую смерть и остался без ноги. Он - командир поискового отряда. За ним идут люди, делают тяжелую работу, тяжелую не только физически. Долго власти поисковиков не принимали, хорошо - преследовать перестали. Каждый год 10-15 поисковиков подрывается на минах и снарядах той войны. У Димы 30-35 человек, отряд. Называется он - «Надо жить»! Точнее не скажешь…

Запретная тема

Пройдя путями войны, увидев мир, приобретя страшный опыт, люди изменились. И стали задумываться над вопросами. Один из них - масштаб неучтенных потерь, количество «без вести пропавших». 20 миллионов - такие потери не скроешь, не утаишь. Поисковые отряды, появившиеся сразу после войны, были под запретом. Многие, пытавшиеся в буквальном смысле докопаться до правды, были осуждены. Правду им пришлось постигать в лагерях.

Впервые официально поисковое движение было разрешено в конце 50-х. Но и тогда это было проблематично. Открыто поиском могли заниматься только школьники, красные следопыты. При этом основной упор делался на встречи с ветеранами, создание музеев, выезд на место боев. Массовых раскопок не велось. Власти держали информацию под запретом. По существу тема по прежнему оставалась закрытой.
Возможно, власти не хотели, чтобы страна знала, сколько людей погибло. При раскопках могло обнаружиться и кое-что другое. Или поднять оружие. Раскопки дают удивительную информацию о нашей новейшей истории. Смотрю любительский фильм. Вот гильзы, чекушки штрафные бутылочки с водкой. Это у наших…У немцев всего масса - и одеколон, и баночки духов, вазелин, даже , извините, презервативы. Разные армии, разный быт, разное снабжение. Задумаешься…Вот опять наше захоронение - трехлинейки и бутылки из-под водки. И все! Хорошо, если найдется солдатская книжка, медальон, что крайне редко. Если каждый десятый будет с медальоном - это ура! Трехлинейки стабильно находятся. Автоматическое оружие и пистолеты были собраны сразу после войны. Винтовки никто не брал и они валяются до сих пор. Полно гранат. Мин невероятное количество и наших, и немецких - вперемежку. Ведь и мы пользовались и трофейным оружием, и немцы любили наши сорокопятки (сорокапятимилли-метровые пушки). Кстати, все происходящие подрывы в лесу в основном идут на сорокопятках. Снаряд со временем автоматически становится на боевой взвод и может взорваться просто из-за перемены положения.
Есть еще одна причина секретности - при раскопках обнаруживаются разные захоронения - и пленных, и госпитальные, и захоронения в результаты «деятельности» НКВД. Кроме того, в то время официальное мероприятие, каким должно было стать поисковое движение, должно было финансироваться из бюджета. Денег на это не было. В условиях противостояния деньги шли на оборону. Началась перестройка, а отношение к проблеме не изменилось. В стране шел кризис за кризисом, и о деньгах на поиск просто не было и речи - нечем было кормить живых. Только в 1995 году, когда отрядов было уже достаточно много ( только в московских отрядах, в составе военно-патриотического поисковое объединение «Столица» - 24 отряда, в общей сложности около 900 человек) и поиск давал серьезные результаты, были организованы картотеки погибших, стали не единичными случаи опознания «без вести пропавших» и находились родственники, движение наконец было легализовано и пошли очень скромные деньги из бюджета, больше половины из которых было разворовано.
Какие-то деньги отряду Андрианова выделял замоскворецкий район. Многое дали личные связи. Один сослуживец Димы имеет фирму, он помогал 2-3 раза, другой в банке работает. Люди буквально свои средства из кармана вынимают. Скидываются. Дима собирал отряд перед каждым выездом, символически сбрасывались на тушенку и на бензин. Администрация технику никогда не давала . Помогали люди, хотя, конечно, были проблемы с запчастями, с топливом.
А еще гробы нужны. Много гробов. Если деньги набирались, их заказывали. Если нет, бывало, что и доски таскали, чтобы сами гробы сделать, где-то на стройках или из заборов выламывали. Гроб он и на гроб-то не всегда похож. Из фанеры ящик. В этом году приходилось хоронить и в гробах, и в полиэтиленовых мешках и вообще без мешков. Когда даже на мешки денег не хватило.

На Руси хоронят всем миром…

В 1994 году Дима Андрианов выступил по Радио России с обращением, кто чем может помочь. Откликнулись два брата из Загорска, Девяткины- руководители автобусной базы. Один из них «афганец», офицер. Купили ГТС за свои деньги. «Теперь они - наши друзья», - говорит Дима. Так появился у ребят бронетранспортер на гусеницах. А как без него по болотам и бурелому?
При расшифровки медальонов помогает ФСБ, делает экспертизу в лаборатории ФСБ г. Москвы и Московской области. Впрочем, нахождение медальонов - это большая удача и большая редкость. Большинство из них не читается, «каша», как называют это поисковики. Когда удается подсобрать денег - хоронят в гробах. Стараются по совести, это значит со священником. Чтобы тело в землю, а душа к Богу. На гробы денег найти не всегда удается. Бывает, сколачивают их из чего придется, хоть из досок старых заборов. А бывает - и без гробов хоронят. На похоронах -люди из ближайших сел. А села бывают - три старухи да два пьяницы. Много на Руси таких, вымерших деревень. И детишки…которые-то и сгущенку впервые видят. А когда родня своего воина находит и похоронить приезжает - это большая удача. Разное бывает, слезы - а как же без них! Вот и свиделись…

«Голубая дивизия»

или

Смерть одна для всех

Последняя поездка состоялась в сентябре 1998 года под Ленинград в Тосненский район. Подняли там около 120 бойцов. 3 медальона пока еще не расшифровали. Два практически вообще нечитаемые. Каша. Один находится на расшифровке в ФСБ В этих заповедных глухих лесах сражались в 1943 году 52 и 54 армии, стояли насмерть. Помогал москвичам загорский отряд «Поиск». До приезда отряда была проведена вахта, работали 6-7 московских отрядов. Они выкопали, но вынести чисто физически через болота и бурелом было нереально. Группа Андрианова дорабатывала места, вывозила кости. В этой поездке было 27-28 человек - сборная солянка из разных отрядов. Лагерь разбили на старом месте, на поляне, на которой разбивали уже третий год. Оттуда каждое утро совершали вылазки на броне. В день перевозили человек по тридцать-сорок.
В одной яме подняли около тридцати человек, они были голые - без обмундирования, без ничего. Почему? Если это было лето, то раздевали войска из-за нехватки обмундирования. Если зима, то как правило, солдаты не раздевались, поскольку они дубели. Значит, если голых закапывали зимой, это могло быть госпитальное захоронение наших военнопленных, попавших к немцам или расстрелянные немцами деревни.
Бои шли напряженные - ежедневно менялись позиции. Наш блиндаж - через два метра - немецкий. Три года на этом месте шла война. Пересечение Ленинградского и Волховского фронтов. Говорят, там была испанская «Голубая дивизия» . Их только по каскам можно определить и пока еще до нее не добрались. Доработали их места и еще подняли новые ямы - либо воронки от авиабомбы, либо блиндажи, которые использовались в войну как временные захоронения, но так и оставались ими более пятидесяти лет.
Хоронили не в Тосне, а в деревне Чудской бор, оттуда родом Селезнев. Там мать его живет. Администрация пошла навстречу и выделила на кладбище место. За бутылочку самогона экскаватор подогнали. Хоронить пришлось без гробов - в этот раз не было денег. Просто стелили лапник, клали отдельно голову, ноги, руки и т.д. Батюшки в этот раз тоже не было. Там нет церкви вообще. Ни одной. Обычно ребята стараются, чтобы похороны были по-православному, с батюшкой. Сделали салют. Накрыли стол для местных. Пионеры прочитали стихи. «А население-то спившееся, деревня вымирает, - с горечью замечает Дима. - Дети курят и пьют лет с пяти-шести. Для них - это праздник, тусовка. Старики? Было пара ветеранов. Один за кладбищем следит. Один еще не спившийся. В основном все уже после войны туда переехали, свидетелей боев не было. А вот красивые красные гробы, что вы на снимке видели - это в Ярцево под Смоленском».

Голос из прошлого

Много мин в земле русской. Уничтожили их около трехсот. «Дедушкиным способом» - в костер. Могут рвануть? Теоретически да. Но у нас есть специалисты по этому делу. Наш костяк - афганцы. Кроме того, когда мы начинали , с нами была молодежь, подростки. Сейчас самому младшему двадцать, только пришел с армии. Средний возраст в отряде - 25-26. Самому взрослому нашему «ветерану» - 53 года , это Митрофанов Борис Михайлович, начальник наградного отдела объединения «Столица», потомственный князь!
Самая интересная поездка была в Ярцево, Смоленскую область в конце августа- начале сентября 1998 года. «Работали впервые, - вспоминает Дима. - Из нас туда раньше никто не ездил. Познакомились с вяземскими поисковиками. Они нас вывели на Ярцево. Результат - небольшой. Подняли 11 человек - это крайне мало для отряда. Но зато подняли одного и расшифровали медальон. Кожин Михаил Петрович, не офицер (или сержант или рядовой). Вечером часов в 11 когда уже стемнело, у костра было нас 13 человек. Вдруг метрах в 15-20 от лагеря загорается огонь. То ли фонарь, то ли сигарета? Смотрим, вроде все на месте. Все молчат. Я кричу : «Кто там?» Оттуда загробным голосом послыщалось: «Никто». Мы всю ночь провели с топорами, с ножами. Никто по палаткам не разошелся. Раньше мы только слышали обо всех этих фантомах. Утром следующего дня в том направлении, откуда ночью слышался голос и где мелькал огонек, нашли бойца с медальоном, который удалось прочитать. Видимо, это был фантом».

Тени страшной войны

Разное случалось в поисковой жизни. Случаи эти передают от отряда к отряду. Один раз под Новгородом стоял отряд «Витязь». Решили «витязи» сфотографировать горящий костер в ночи. Проявили пленку - вокруг костра сидят пять бойцов. В плащпалатках и без лиц. Фантомы. Ощущения ка¬кие? Страх перед неизвестным. Ощущение непогребенных душ рядом. Но ребята ко всему привыкают - не первый год с непогребенными душами общаются. Интересно, сны-то какие им там снятся? Чего только не приходит в голову…
Смерть здесь дышит в затылок. Не только голосами и тенями прошлого. Иногда смерть оборачивается. Ее встречаешь в лицо. Опасное это дело - быть рядом со смертью. «У нас у отряде был один единственный подрыв в 1996 году под Ленинградом, в Тосненском районе, в районе Макарьевского монастыря, - рассказывет Дима. - Рванув по неаккуратности, человек лишился половины лица, остался жив, но получил сильнейшую контузию. Каждый год с апреля по октябрь в одном этом районе рвется от 10 до 15 человек. В этом году под Кирешами взорвались два школьника 9 школьного поискового отряда. Разметало их в радиусе 60 метров. В одном из военных училищ Питера среди поисковиков подорвалось 8 человек. Не все насмерть, но был групповой подрыв».
По словам опытных бойцов , ребята, как правило, «рвутся по дури». Кто нетрезв. Кто полез из интереса туда, куда не надо бы.

Макарьевский монастырь

Макарьевский монастырь. До революции он был действующий . После революции из него сделали психбольницу. Со всех окраин из всех монастырей и церквей согнали священослужителей и устроили «дурку». В 1942 году немцы всех там расстреляли и сделали в монастыре казарму. В конце 1943 года прилетели самолеты и монастырь разбомбили. Остался один фундамент. И могила настоятеля. За которой до сих пор кто-то ухаживает. Кто?! Когда пешком-то 15 километров болотами от ближайшего населенного пункта, в котором два деда и две бабки живут.
Начинали копать от станции Погостье Ленинградской области. (Погостье - это Кировский район, а Макарьевский монастырь - уже Тосненский район). Ребята восстановили могилу святого Макария, обложили ее камнями. Территория большая - 500 квадратных метров. А какого века могилка та - то никому неизвестно. Обращались в Святоданилов монастырь, но узнать ничего не удалось. Оказывается, у нас Макарьевских монастырей много на Руси. Чуть дальше там часовня. Ребята мост построили через ручеек. «Пусть память будет», - считают они. Места святые, такие, что острые на язык нецензурный мужики в момент притихли. И уходить не хотелось. Есть еще такие места на Руси. Абсолютно безлюдные. Где только Бог близок. …И кости в девять слоев. Русские кости.

Умирающие села

Как жизнь там? - спрашиваю.
«Молодежи уже нет. - отвечает Дима. - Та, что осталась, спивается и это видно. Никто не работает. Негде! Живут воровством. У кого воровать, если все голь перекатная? Так воруют-то кто мешок зерна, кто что. Есть элеватор…»
-Тоска?
-Ужасная! В этот район ездим 6 лет. А работы там еще лет на 20 как минимум. Но без техники там уже делать нечего. Те места, куда можно проехать просто без машины, уже все выбраны. Физически просто не донести. В мешок влезает 2-3 человека. А мешки надо через болота тащить. Ребята нашли около 2 тысячи человек. В этих местах пересекались Ленинградский и Волховский фронт. Основные бои были 42-43 года.
Где-то в этих местах остались лежать мальчики из-под Курска, всем было по девятнадцать, призывались вместе, вместе и сражались, все из одного села. Название у него - Орлянка как птица скорбная. Среди них мой дядя, которого мне не увидеть никогда…
Внук полицая
«Так что без техники -ГТС-ков - никуда, - продолжает Дима.. На них приходится вброд переходить две речушки. Их не переплыть, не перейти. У одной - очень сильное течение. Выручает только броня».
Весной и осенью проблемы разные.. Весной много воды - не копаешь, а черпаешь. Осенью все пересыхает - лето здесь очень сухое. Редкие электрички отменяют - торф горит, подземный огонь идет, рвутся мины и снаряды. К осени пересыхает все настолько, что то место, где черпаешь весной, приходится долбить. Глина становится как асфальт. С одной стороны весной легче, но с другой стороны проблематичней. Работают пока светло, до полной усталости.
«Эта та усталость, от которой испытываешь кайф!» - говорит Дима.
У многих из ребят в семьях есть погибшие, пропавшие без вести. У одного товарища из нашего отряда - Алексея Царева - дед полицаем был в карательном отряде и был повешен партизанами. А внук занимается поиском!

Встретились…через полвека

Весной прошлого года отряд работал в Вязьме. Была огромная вахта, вся «Столица» практически принимала участие - около 15 отрядов. Подняли 140 человек. Одного родственника нашли в отряде Андрианова. Значилось -СПЕЦНАЗ ГРУ, боец-минометчик Кулаков. Старший сержант, командир расчета миномета, его родственник, племянник служит в моей бригаде. Ему сорок с лишним . Посмотрел медальон - родственник с Украины. Другую родню на похороны вызвали. На похоронах племянник погибшего, тот, что служит в поисковом отряде, увидел сына погибшего, с которым не виделся лет тридцать, с самого детства. Всего тогда нашли шестерых пропавших без вести. Программа «Вести» помогла - в одной съемочной группе оказался сослуживец Димы. Сняли репортаж, на следующий день дали его в эфир и прямо на следующий день нашлась дочь одного из бойцов, живущая в Москве.
В Ярцево мы прочитали только один медальон. Бойцу дали отдельный гроб, и этот гроб был подписан. Кожин Михаил Петрович. На похоронах оказалась женщина, бывшая военным переводчиком в той войне, сейчас она - полковник в отставке. Вызывал ее ярцевский совет ветеранов, потому что она здесь воевала. Она увидела гроб и узнала этого человека , вместе с ним воевала. Она закричала: «Миша, Кожин!» Плакала. Кто мог знать, что будет такая встреча?

Памятник на костях

В октябре 1998 года отряд работал под Нарофоминском. Познакомились случайно с одной бабулькой, которая, будучи еще девчонкой, после боя около одной из деревень под Нарофоминском стаскивала с подругами бойцов в воронку. Осталась она одна-единственная живая. Показала ребятам эту воронку. Двадцать лет назад администрация местная поставила там памятник. «Женщина-мать». Поставили памятник прямо на кости, не зная, кто там и сколько народу. С согласия нарофоминского совета ветеранов памятник пришлось снести. Вскрыли ямы. Подняли 220 бойцов и шесть медальонов. Два прочитали сразу. Один - со Свердловска, один - с Талдома. В ближайшее время собираемся навестить без всяких запросов - так будет быстрее. Может быть, кто-то из родственников еще остался - адрес указан. Ведь запрос, когда пишутся бумаги в военкомат и идут по всяким инстанциям - это целая история. Деревни, указанной в медальоне, уже может и не быть и запрос будет ходить годами!
Кроме военкоматов у поисковиков существует своя картотека. Много тысяч людей. И по газетам печатали. Прототип солдатского медальона люди заполняли и отсылали на наш адрес. Существует еще подольский архив - крупнейший военный . Но от него толку мало, поскольку пока шли поисковые работы, данные не давали и можно копать на одном и том уже месте, не зная, что там уже все выкопано. Поисковые же архивы появились недавно, когда это все стало легально. Есть архив и у «Столицы», и у российского центра «Искатель» - на полтора миллиона солдат картотека. «У нас, - продолжает Дима, - почти на пятьсот человек архив, а создан он был всего за 4 месяца!»

Мальчишки

Эти ребята видели так много, что мне, на поколение старше их, они кажутся взрослее, старше, опытнее. Смотрю любительский фильм об одном из походов. Снимали для себя, в выражениях не стеснялись, иногда дурачились. Это - одна сторона. Другая - фанатичная тяжелая работа. «Мы - ненормальные», - вырвалось у одного их них. А может быть это мы ненормальные, время такое, общество? А они - идут не только за тем, чтобы, пройдя свою войну и понимая что-то большее, отдохнуть от ненормальности нашего мира, прикоснуться к российской глубинке, к местам нехоженным. И прорывается в них что-то мальчишеское, почти детское, то, чего не хватает нашему сугубо меркантильному миру…

«Один из товарищей наших взял собачку с собой, дворняжку, - продолжает Дима. - Когда на поляне стали кости сортировать по мешкам, пес объелся мяса с костей - а как за ним уследишь? Отравился, бедолага, весь высох, рвало его непрерывно. В общем умирал. Ну мы ему пасть-то и открыли да влили туда грамм 150 самогона. Оклемался, спасли ему жизнь. Дворняга, она же глупая псина. А вот когда водолаза с собой берем, эта псина умная, все понимает и мясо жрать с костей не будет».
Так зачем все это? Только честно! - спрашиваю Диму, понимая, что лезу в душу.
- Красивых слов говорить не буду. Честно? Однозначно никак не ответишь. Тут все. Во-первых надо. Во-вторых, собираем. Потом - вырваться из этого ужасного города. Там - другая жизнь. Вырываешься - и нет этих проблем. Это - и общение с природой. А еще - интерес чисто мальчишичий. Детские игры - взрывы.
- Ты этим живешь?
- Да. Единственное - это не приносило никогда никакого дохода.
А Афган вспоминаешь?
Из песен слов не выкинешь.

Афганистан, что в памяти пулей навечно, и прыжки двухкиометровые затяжные, когда леденящий воздух хлещет в лицо, горький воздух Родины, и непролазные тосненские болота на костях русских - такие наши песни, такая у мальчишек жизнь - как песня…И добавить нечего.

Вот так. Через поколения. Мальчики, прошедшие Афган хоронят мальчиков сороковых.
Россия.
Край безымянных могил.
Вспомним погибших под Сталинградом и на Волховском фронте. Погибших под Курском в великом танковом сражении, погибших при освобождении Европы и Балтии, сносящей сейчас памятники советским воинам, и павших при штурме Берлина, за полчаса до Победы.
Вспомним всех, известных и неизвестных. И помолчим.

ГЛАВА 5

САШЕНЬКА

Моей маме посвящается…


Есть в Курской области село с поэтичным названием Орлянка. То ли орлы здесь летают, то ли люди как орлы. И район-то от солнышка происходит - Солнцевским называется. А люди там какие! Высокие, русоволосые, голубоглазые. Словно в душу упала синева небес. И поет эта русская душа. Святая и чистая. Только вот кому петь, когда страшным плугом пропахала война эту землю? Скольких недосчитались? Сколько деревень опустело, сожжено? О том ли плачут ивы над речкой Сейм?
В их простой деревенской семье было четверо детей. Двух ее братьев забрала война. Один - Василий - погиб под Ленинградом. Провоевал всего лишь несколько месяцев. Их, девятнадцатилетних курских ребят, много полегло на Волховском фронте. Старший брат Николай вернулся инвалидом без ноги, но прожил недолго. Оба были красивы. А Николай еще и стихи писал. Славится песнями курская земля, знаменита курскими соловьями. Остались две сестры - старшая кареглазая Ольга и младшая - Сашенька. С глазами цвета необыкновенного курского неба и волосами словно пшеница, которую щедро дарит эта земля. Непохожие, будто и не сестры, обе - красавицы…
Как давно это было - военное детство! Изуродованные бомбежками поля,
сожженные немцами дома, школа. Она помнит, как шли по селу немецкие орды - страшные, в ободранных обносках, в черной эссесовской форме. Слава Богу, не задержались. А от села этого до Прохоровки было-то всего километров десять…5 июля 1943 года небо словно надвое раскололось. Началось великое танковое сражение под Прохоровкой. Курская дуга была рядом. Так близко, что днем и ночью дрожала земля от канонады орудий, полыхали зарницы за рекой, ревели самолеты… Это было одно из сражений, решавшее судьбу России. А судьба ее не могла быть другой - только победа. Но какой ценой?!
А потом по селу шли наши войска. Шли усталые, но сильные, высокие, красивые, в новой появившейся тогда форме. Шли защитники. Старшие
братья. И сестры смотрели им вслед. После того, что пережили они, прячась в погребе, после бомбежек и беспросветной работы на израненном земле, после тягот и лишений первых военных лет, вместе с нашими солдатами и словно внезапно нагрянувшим летом ( пока шла битва - не до него было!) приходила надежда. И мечта встретить когда-нибудь своего молодого лейтенанта. Защитника…

Детство есть детство. Ее детство было непростым. В селе была только начальная школа. Здание школы сожгли немцы, так что средней школы в селе не было. Жили при лампадках. Это помню даже я - свет в село провели только в 61-м году. Да еще работа в поле - в войну работать было некому, только женщинам, детям и старикам. Потом, чтобы учиться, ходили с сестрой по восемнадцать километров пешком в райцентр. Вставали затемно, уходили на неделю. Там жили у чужих людей. Давал отец на неделю кусок мяса - хозяйка варила суп, к концу недели пах он мылом, да не до запахов было. Как-то держались. А выносливость и закалка - этого русским женщинам не занимать…
…Рано утром перед восходом солнца поезд подошел к Харькову. Восход солнца она встретила в трамвайчике, с изумлением сельской девушки смотрела на большой промышленный город. Восход солнца через трамвайное окно - восход солнца в судьбе - начало новой жизни в большом мире, в послевоенном мире…
Харьков показался ей гигантским и красивым. Она приехала сюда учиться вслед за сестрой. Поступила в харьковский инженерно - экономический институт. Шел год 1947-й. Первый более или менее нормальный год после голодного 1946-го: весной 47-го года отменили карточки на еду. В магазинах появилась колбаса. До чего же вкусной казалась она неизбалованным войной девчонкам! Только вот стоила 16 рублей за килограмм, а стипендия был - 350. Да еще за квартиру надо было платить. Чтоб студенты не падали в голодные обмороки, в институте бесплатно давали пшенную кашу. А в городе всюду были разрушенные дома. Шло восстановление народного хозяйства, и студенты работали на стройках наравне со всеми. Надо было преодолеть разруху, и стране особенно нужны были экономисты. В тот же год в стране провели денежную реформу. Студенты недоедали, да разве в молодости это беда?… А в Харькове по весне так цветут каштаны…
Ах, какая в 52-го году весна выдалась - редкая, теплая, яркая, в кипении каштанов… Институтские годы подходили к концу, Сашенька дописывала диплом. Скоро ей предстояло распределение. Их курс разбросает по всей необъятной тогда еще не разорванной на части нашей большой стране. Но пока - последние месяцы в городе, где мне предстоит родиться, в еще не отгороженном границами Харькове и …кипение каштанов…
… Как-то в конце апреля, перед защитой диплома, студентки - подружки гуляли в парке Шевченко. Там, у памятника Шевченко, они и познакомились с четырьмя молодыми курсантами харьковского военного училища. Старшина дивизиона фронтовик Леня Крылов был душой компании. Среди друзей был и...мой отец. Ему было девятнадцать, ей - двадцать три. Он полюбил ее с первого взгляда. Она была такая красивая тогда! Ее голубенький сарафан и светлую блузку он помнит до сих пор. Хотели встретиться все вместе, но на встречу пришел он один. Постучал в окошко частного домика на окраине города. А может быть, в это окошко стучала уже сама судьба? Они бродили по майскому Харькову, любовались городом со смотровой площадки. Ее развевавшиеся на ветру пышные белокурые волосы приковывали взгляды прохожих. Их было мало, этих встреч. Как-то Сашенька вечером возвращалась с сестрой с реки, говорили о чем-то. Вдруг она подняла глаза на закат и увидела его. Он шел навстречу. Похожий на тех лейтенантов, что шли после Прохоровсокого сражения через их село…
Эта встреча определила ее жизнь...
«А дедовщина тогда была?» - спрашиваю отца. «Что ты! - изумляется он, - Мы были друзьями. У нас было настоящее гусарское братство». 29 апреля 1953 года у нее началась новая жизнь - жены военнослужащего.
Шла корейская война, и Советский Союз помогал Северной Корее, в частности, поставлял напалм для войны с США и Южной Кореей. На объекте было много ртути, магния. Были и несчастные случаи - солдатам отрывало руки, калечило людей. За все отвечал командир. Отвечал так, что во время его службы взысканий не было...
Он служил так, что его должность всегда опережала звание. Были годы, когда у мамы работы не было, и семья жила на одну офицерскую зарплату в 130 рублей. Были, как и у всех - переезды. А он до сих пор говорит: «Мы - люди военные». Вот только болит душа - за отчизну и за армию. Правда, об этом он молчит. Да и что тут скажешь?

Жена офицера - это не просто выбор, это – как военная присяга.

В каждой семье русской есть свои погибшие.
У моей бабушки было четверо детей. Двоих сыновей забрала война. Одну дочь, Ольгу –тяжелая судьба жены контуженного фронтовика и смерть в пятьдесят от рака. У матери с войны навсегда остался тяжелый кашель. Не прошли даром недели в сырой земле.
А ее матери, моей бабушке, что ей выпало?
Без вести пропавший на Волховском фронте, где земля усеяна костями таких же мальчишек, сын. Ему было только 19. Смерть второго сына – Николая, безногого инвалида. Голодные послевоенные годы. Работа в поле до самой смерти.
Заброшенная, разоренная русская деревушка Орлянка. Пустырь вместо родной мазанки –пятистенка. Навсегда в моем сердце - раной.

Деревенька

Моей бабушке Анастасии Рудневой


В той стороне не соскучишься. Весело.
Весело так, что душу свело.
Боль моя, родина, милая, песенная.
Тропка лесная. Родное село.
Печка. Лампада. Да угол с иконами.
Теплое вымя. Коровья душа...
Детство далекое. Удивленное.
В старенькой мазанке нет ни гроша...
Бабушки милые. Русские женщины.
Труд от зари до зари на износ.
Тихое рабство. Лицо удивленное.
Отдых с неделю да на погост.
Вот и осталась мне лента атласная,
Сломанный гребень да пара икон.
Двух сыновей с войны похоронки.
Долг не оплачен. Во веки веков.
Это село опустело, заброшено.
Сгинул несчастный колхоз на крови.
Избы осели, пургой запорошены.
Выйди в поля да всех позови.
Печка, лампада да угол с иконами.
Весь белый свет - от крыльца до крыльца.
В старенькой рамке лицо удивленное.
Плачет Христос у такого лица.
В той стороне не соскучишься. Весело.
Тропка лесная. Родное село.
Боль моя, Русь моя, милая, песенная!
Броситься б в ноги... да душу свело...

1994

Моему дяде, без вести павшему на Волховском фронте в начале войны

"От Любани до Мги погибала пехота,
Понимая, что помощь уже не придет"

Николай Рачков

Болота, болота, болота, болота.
Проходит пехота. Редеет пехота.

Над Чудовым, Тихвиным, над Малой Вишерой
Вскипала заря окровавленной вишнею,

Дымилась земля опалёно - ознобная,
Вгрызалась пехота в суглинки озлобленно,

Врастая в траншеи в промерзлой земле.

...Труднее всего умирать на заре.

- Смотри, это - наши: зарницы над Вишерой...
Сынок, потерпи, нас не бросят... ты... слышишь...

...Но утро пришло. И ушёл в небо взвод,
Так и не узнав, что никто не придёт...

... В Орлянке под Курском вдруг вскрикнула мать.

...Он так не хотел молодым умирать
В начале войны, не дожив до Победы...
Простой паренёк девятнадцати лет.

В болота, в промёрзлые, злые болота
Врастала пехота, вгрызалась пехота,

И насмерть стояли, редея, полки
У Тихвина, Чудова, Вишеры, Мги.

Да сколько еще нам отдать было надо
Вас, без вести павших, прорвавших блокаду,
Вас, не захороненных, и не отпетых?

...Запомни, мой друг, как далась нам Победа...
...
Которую ночь сигареты курю,
Которую ночь я с тобой говорю...

...Пусть небом тебе станет наша земля,
Мой дядя, что был так похож на меня.

Друг, товарищ, читатель… ты читаешь сейчас эти строки…
За компьютером…
Или в распечатке…
Я прошу тебя…
Помолчим вместе…
Только минуту…
Вспомним – каждый своих погибших. И всех безвестных.
Поколение, повыбитое войной. И судьбы тех, кто вернулся. Кто голодал и поднимал страну из руин. Кто верно служил Отечеству….
Вспомним 40 миллионов не долюбивших, не доживших…
Я прошу у тебя только минуту

МИНУТУ МОЛЧАНИЯ


© Виолетта Баша - 17.04.2008 04:45



Рубрика произведения: Проза -> Повесть
Ключевые слова: Виолетта Баша, история Великой Отечественной войны, Минута Молчания, повесть, Петр Себелев, Дмитрий Андрианов, Скорняков, Литературная Россия,
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 88
Опубликовано: 10.07.2016 в 07:25
© Copyright: Виолетта Баша
Просмотреть профиль автора






1