МИТРИЧ


-- У тебя ничего и никого нет, ты совершенно один, - вздрогнув, затянувшись сигаретой, выпустив дым вверх, тут же закашлявшись долго по-стариковски с сипеньем и хрипами, что лицо его стало пунцовым, а вены на шее вылезли под кожу, - как ты жить собрался дальше? Ну, у тебя всё есть: работа, квартира, даже баба у тебя была. Хех… Ленка. Хорошая баба. Румяная. Ты не косись на меня. Я твой отец. И счастья тебе хочу. Мне бы внуков по голове погладить да на руках их покачать.

Ты когда маленьким был, мы с матерью всё мечтали купить домик на море, переехать туда жить на старости лет, чтобы вы, когда вырастите, со своими детьми – нашими внуками – приезжали отдыхать.

И матери уже, сколько лет на свете, нет, и домик на море не купили, и внуков от тебя так и не дождались.

Дед затянулся без фильтровой сигаретой «Прима», закинул ногу на ногу и взял в худую руку стопку.

-- Налей-ка, сын! Да полную наливай. Чё ты ссышь-то или за мои почки боишься? Да и хрен с ними. Когда ещё свидимся-то с тобой?

Ты не бойся, наливай, и про себя не забывай. Мало ли, что большим стал человеком. Ты мой сын и точка. Этим всё сказано. Выше меня никогда не прыгнешь и не допрыгнешь. А будешь рыпаться, то я тебя сковородником отхожу. Чтоб место знал своё. Кто из нас кто.

Дед засмеялся звонко, глаза его белёсые повлажнели. Было не понятно: то ли плачет, то ли ещё что.
Дед рукавом вытер подлую слезу, поднёс стопку ко рту, мгновение подумал, словно прислушиваясь к самому себе, и одном махом опрокинул стопку водки в глотку.

Кадык заходил ходуном. Дед закусил огурцом, вытер губы рукавом тельника.

-- Хорошая водка. Легонько так пошла. Ты её в Москве покупал? Там, в Москве, говорят всё лучшее, чем у нас. Туда всю жизнь всё первоклассное свозили. Как сейчас помню: в очереди стоял в универмаге за каким-то дефицитом, что выбросили в обеденный перерыв. Подхожу к прилавку, а там наши консервы продают. Мы ими дома-то обжирались и за дефицит не считали, а в Москве-то, поди ты… Дефицит. Правда, качество на сто процентов лучше, чем мы у себя Зюзинском сельмаге покупали. Но на то и Москва.

Сын слушал молча. Только уши его ходуном ходили: он, как в детстве, уплетал за обе щёки холодец.

-- Батя, а холодец-то сам варил? Больно вкусный – нацепив на вилку кусок холодца, обмакнув его в горчицу, аккуратно отправил кусок в рот. Зажмурился от удовольствия.

-- Накось – выкуси! Сам! Я тут бабёнку себе завёл. Лизку. Приходит мне уколы ставить, гоношит по хозяйству, прибирается, вот и холодец сварила. Я, как чувствовал, что ты приедешь. Упросил её сварить холодец. Ну, разумеется, что на мои гроши она всё и купила: и мясо, и ноги свиные, и морковь. Но знаешь, сын, она без обмана со мной. Денег не ворует, всю сдачу до последнего рубля отдаёт.

Ты от разговора не увиливай. Наливай по одной и держи ответ перед отцом: «Когда бабу в дом приведёшь? Когда я внука на руках по нянчу?»

Разговор не заладился. Сын молчал. Холодец был благополучно съеден, тарелки со стола ушли в раковину. На столе стояла не допитая бутылка водки.

Дед весь как-то сжался и ссутулился. Вдруг, всхлипнув, заголосил по-бабьему:

-- Не оставляй меня одного здесь. Мочи нет. Понимаешь? Как ночь придёт, мне сон поганый не идёт и всё тут. Спать хочу, а не могу уснуть. То одно, то другое мерещится. Мне одному, хоть вой волком! Забери меня, прошу.

Бабы-то ладно. «Вдова» - это и звучит красиво и даже приятно. А мужик? «Вдовец» - это крест невыносимый. Одна жалось в глазах. Вон, Кабановы, как мимо меня идут на рынок, всё жалеют, всё головами кивают. А мне каково?

Может у тебя там, в Москве, найдётся местечко для меня? Я и сторожить могу, и ножи точить ещё не разучился, и много чего руками могу ещё делать.

Христом Богом прошу: не оставляй меня туточки одного. Понимаешь, надоела эта жизнь бобыля. Сил нету. Мне бы прибиться к какому-нибудь углу и дожить свой век. Сколько мне осталось: три, пять, десять? Все мои друзья-товарищи уже ушли на покой в могилки. Один я тут ногами за землю цепляюсь. Как утро настаёт, я ему радуюсь. Выхожу гулять. Каждый день. Веришь – нет? До горы дойду. Посижу там маленько. Передохну. Рубаху скину. Позагораю малость. Смотри: обгорела у меня вся спина. Соседки смеются: «Митрич, ты как негр стал. Лето ещё не началось, а уже весь чёрный!»

Посмеёмся вместе, они – к себе, я – к себе. И тишина. Только часы тикают. Да – бывает – вода в кране капает. Полезу смотреть – ни хрена не кран капает. С ума, что ли, начинаю сходить или одиночество берёт меня за шею?

Сын, забери меня к себе. Чёрт с твоим одиночеством. Словом не обижу. Мне уже без разницы с кем ты и как. Ты мне – главное – устрой угол какой-нибудь. Пусть маленькую каморку, чтобы топчан или, на худой конец, раскладушка была. Чайничек, заварник да кружка с ложкой. Только не одному быть.

А квартиру продай. Ну, ей-богу, зачем мне одному эта огромная квартира? Отберут же аферисты. Сколько про это в телепередачах уже обсасывалось. А деньги себе забери. Пустишь на дело. Только не оставляй одного своего отца. Не… ну всякое в жизни было. Не спорю. И ругал тебя и руку поднимал на тебя. Но я ж твой отец! Христом Богом прошу: забери меня отсюда. Мочи нет терпеть одиночество.

Что смотришь на меня не по-доброму? А мне, думаешь, добро так свой век доживать, а?

Чёрт с внуками. Всё один конец. Забери меня.

Водка была допита. Дед мирно храпел у себя в комнате, а сын сидел на кухне и думал. Отца было жаль, но забирать его к себе в планы не входило.

«Пусть до следующей весны поживёт покамест один, а там видно будет!» - про себя решил сын.

Дед ушёл, не дождавшись весны.

Лежал сухой и худой в гробу и язвительно, как казалось, всем улыбался. Снег не таял на его впалых щеках и кадык остро торчал из ворота белой в мелкую полоску сорочки.

-- Эй, ребята, заколачивай! – суетился старший могильщик возле прощающихся с дедом таких же стариков – Давайте, старичьё, отходите в сторону, не мешайте. Тут не вы одни хороните. У нас ещё двоих закапывать.

Старуха Кабанова разливала замёрзшей рукой по пластиковым стаканчикам водку. Мёрзли, покрываясь инеем, блины, густел кисель.

Свеже сколоченный крест торчал укором над могилой. Оттуда – с креста – улыбался молодой Митрич на фотографии.

-- Так и не дождался он, что сын его заберёт к себе в Москву. Пусть земля ему будет пухом! Царстивие Небесное, Митрич! Все там будем. А ты, отмучился, лежи теперь здесь вечно под этой молодой сосной. Тихо тут и покойно.

Старуха Кабанова, по какой-то азиатской традиции, вылила на свежий могильный холм из стопки водку. Разложила искусственные цветы, расставила вокруг могилы венки, расправила ленты на них.

И ушла, не оглядываясь, с кладбища.

А с креста на всех смотрел улыбающийся молодой Митрич. Вороны поглядывали на разложенную на могиле снедь.

Пошёл снег и всё пропало в снеговой круговерти.



Рубрика произведения: Проза -> Миниатюра
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 86
Опубликовано: 04.07.2016 в 16:31
© Copyright: Алексей Фадин
Просмотреть профиль автора






1